Этот возглас был совсем, совсем тихим, но Лян Сяоянь расслышал его.
Это был ребенок, выросший у него на руках, с самого рождения воспитывавшийся рядом с ним, и по каждому движению, по каждому лукавому взгляду он знал, какую именно пакость тот снова замышляет.
Мягкий свет пал на младшего брата, очерчивая фигуру едва перешагнувшего восемнадцатилетие юноши, зеленого и незрелого, словно початок молодой кукурузы.
Его сведенные вместе ноги — длинные, бледные, с тонкими голенями и чуть более округлыми бедрами — пухлая плоть у самых корней ног сминалась складками, отражая отсветы лампы медовым блеском, и дрожала все сильнее.
То был зимний день, шел легкий снег.Лян Сяоянь только что вернулся с улицы, от него веяло холодом, а на висках еще держались снежинки. Стоило ему войти в комнату и увидеть открывшуюся картину, как в животе мгновенно взметнулось пламя, наполняя душное помещение обжигающим зноем.
Его дыхание резко участилось, в глазах вспыхнул багровый огонь, а взгляд, намертво прикованный к брату, казался настолько жадным, что едва ли не рвал плоть на куски.
Его тяжелые брови нависали над глазами, и стоило ему рассердиться или возбудиться, как надбровные дуги полностью скрывали глаза, оставляя лишь две зияющие тени.
Сколько Юй И дрожал, столько он за ним и наблюдал.
Пока те голени внезапно не вытянулись в струнку, а поясницу не забило мелкой, неподконтрольной дрожью.
Как раз когда он подумал, что этот мерзавец, испытав наслаждение, сейчас же сгорит от жгучего стыда, те плотно сжатые ноги слегка приоткрылись, и внутри оказалась погружена рука.Они были влажными и торчали по одному.
Розовые ногти блестели.
Юй И немного перевёл дыхание, а затем медленно, очень медленно повернул голову. Его затуманенное лицо было сплошь покрыто по́том, губы искусаны до глубокой красноты, а во рту что-то зажато — если присмотреться… это был галстук Лян Сяояня.
От слюны его цвет стал на несколько тонов темнее.
Лян Сяоянь вспыхнул от взрыва эмоций, у него на шее яростно вздулась толстая вена, он обеими руками вцепился в стекло, готовый вмиг прорваться внутрь.
Он воочию видел, как младший брат слез с дивана и шаг за шагом направился к стеклу, к нему самому, с зажатым во рту галстуком, второй конец которого был обмотан вокруг шеи.
Словно послушный щенок, который сам держит в зубах поводок и шатающейся походкой семенит к хозяину.
Юй И не видел Лян Сяояня, но знал, что брат находится по ту сторону. Словно обнимая брата, он прижался всем телом к стеклу.
— Брат, ты пришёл наказать меня?
Пока он говорил, вырывавшиеся из его рта струйки горячего дыхания превращались в тонкую дымку на стекле. Его выбеленные длинные волосы, чёткие брови и глаза, а на щеке и в уголке рта — яркие красные родимые пятна.
Круглые миндалевидные глаза были влажными от слёз, чистые чёрные зрачки сияли, подобно драгоценным камням, а ресницы, каждая по отдельности, изящно загибались вверх.Глаза, которые по идее должны были излучать наивную чистоту маленького зверька, из-за только что завершившейся ласки, не принесшей должного облегчения, теперь выражали жадную, помешанную одержимость.
Он приподнял тонкие веки и извинился перед старшим братом:
— Но я, кажется, совершил ошибку еще большего масштаба. Что же делать?
Дзинь-дилинь...
Внутренний телефон исповедальни зазвонил.
Юй И на мгновение замер, выныривая из пучины воспоминаний.
Он бросил взгляд на стационарный аппарат, затем на стекло и торопливо вытер лицо, бросаясь к трубке.
Поскольку он спешил слишком сильно, то чуть не вырвал телефонный провод. Поднеся трубку к уху, он даже заикнулся:
— Алло, ал... алло?
На том конце никто не отвечал. Не раздавалось ни звука.
Он забегал кругами от паники, его руки дрожали:
— Это ты, брат?
По-прежнему тишина.
— Брат, скажи мне хоть слово, умоляю тебя...
Его глаза покраснели, ресницы часто-часто хлопали, и он сбивчиво, бевя себя помня, умолял о пощаде.
Словно один лишь голос Лян Сяояня был для него величайшей милостью.
Но Лян Сяоянь от начала и до конца хранил молчание.
Он смотрел на него так отстраненно, будто происходящее не имело к нему никакого отношения.
Пока губы Юй И не задрожали еще сильнее, пока его руки не начали судорожно и бессознательно хвататься за волосы, а слезы беззвучно не потекли по щекам, стекая с подбородка. Казалось, от всего его лица и всего его существа скоро не останется ничего, кроме шарика мороженого, который вот-вот растает от боли.
Лишь тогда Лян Сяоянь легкомысленно бросил:
— Зачем ты вернулся?
Этот лишенный всяких эмоций голос тем не менее вытащил Юй И из воды, в которой тот уже тонул. Его расфокусированные глаза наконец-то немного загорелись.
— Я соскучился, — торопливо произнес он.
— Я спрашиваю в последний раз: зачем ты вернулся?
Лян Сяоянь задавал этот вопрос уже в третий раз за вечер. Если бы Юй И снова не назвал угодный ему ответ, тот больше никогда не дал бы ему шанса.
Поколебавшись несколько секунд — всего каких-то две-три секунды — Юй И в отчаянии прижался лбом к стеклу.
— Я пожалел...
— Я знаю, что был неправ.
— Я жалею так сильно, что готов разбить голову о стену. Весь этот год я каждый день раскаивался, каждый день хотел умереть, я, я...
— Я всё еще хочу быть с тобой...
Он выкрикнул эту фразу изо всех сил:
— Брат, я хочу вернуть тебя.
Когда звук голоса затих, по обе стороны стекла воцарилось долгое молчание.
Снаружи в окно внезапно залетело несколько ярко-красных, потрепанных лепестков бегонии, и этот внезапный дождь тихо отступил в какой-то никому не ведомый уголок.
Они прислушивались к сердцебиению и дыханию друг друга.
У одного сердце билось как барабан, у другого — ни единой ряби на поверхности.
Долгое время спустя Лян Сяоянь неожиданно усмехнулся.
— Ведь это ты тогда захотел развестись. Потерял память?
— ...Нет, всё помню.Юй И сжимал собственное горло, дышать было тяжело.
— Это ты сказал, что не любил, забыл?
— Не забыл...
— Так что ты сейчас пытаешься сделать? Снова полюбил?
— Нет! Я всегда любил! Никогда не переставал...
В динамике повисло молчание на три секунды.
— И что с того? Твоя любовь — это что-то настолько драгоценное?
В груди защемило, Юй И словно рухнул в ледяную пещеру.
Он не знал, когда именно звонок оборвался, и когда слух снова к нему вернулся, в ушах остался лишь шум ветра.
Сползнув по стеклянной стене, он присел на корточки, уткнувшись лицом в колени.
Дождь вовсе не прекратился, просто переместился с неба прямо ему на макушку.
Как же сильно он хотел, чтобы, как в прежние времена, стоило ему мысленно досчитать до пяти, как появился бы старший брат, поднял его на руки и сказал: «Разве стоило так обижаться из-за того, что я заставил тебя постоять всего две минуты?»
Но правда заключалась в том, что сколько бы раз он ни считал, никто не приходил.
Боль в животе становилась всё сильнее, дыхание обжигало, перед глазами всё плыло то черными, то белыми пятнами, а тело покачивалось.
Когда он уже почти терял сознание, в поле зрения ворвался узкий луч света.
С трудом приподняв голову, он взглянул на дверь и увидел, как брат шаг за шагом входит в комнату, направляясь прямо к нему.
Воздух застыл, они смотрели друг на друга поверх усыпанного лепестками бегонии пола.
Никто не решался нарушить тишину первым.
Лян Сяоянь молча посмотрел на него какое-то время, а затем внезапно наклонился и поднял его на руки.
— У тебя разошелся шов.
Юй И моргнул, его глаза были сплошь залиты краснотой.
Знакомый запах ворвался в носовые проходы, тело рухнуло в объятия, в которых он привык покоиться целых двадцать лет. В тот самый мгновенный миг затаенные в сердце раскаяние, беспомощность, боль, отчаяние — всё разом превратилось в обиду и хлынуло всесокрушающим потоком.
— Брат...
Он уткнулся лицом в шею Лян Сяояня, любовно скользя кончиком носа по его коже.
Лян Сяоянь не обратил на него внимания, придерживая за ягодицы и усаживая на диван.
Шов разошелся, сквозь марлю сочилась кровь.
Лян Сяоянь открыл аптечку, достал пинцет и ножницы, понемногу размотал марлю, обрезал ослабшие нити и заново продезинфицировал рану.
Вытягивание нитей из раны должно было причинять сильную боль, но Юй И не чувствовал абсолютно ничего, не ощущал ничегошеньки.
Он не отрывая глаз пялился на Лян Сяояня, разглядывая его угольно-черные короткие волосы, четкие черты лица и ту пару вечно печальных глаз.
Когда-то он поклялся, что больше никогда не увидит, как старший брат огорчается и грустит, он хотел, чтобы в тех глазах всегда сияли искорки счастья.
Но если перебрать все прошедшие двадцать лет, те редкие случаи, когда брат проливал слезы, были связаны только с ним.
Он не удержался и протянул руку, желая коснуться кончиков волос брата.
— Почему ты так сильно похудел?
Лян Сяоянь отвернулся в сторону, уворачиваясь.
Юй И снова поджал губы:
— Сегодня кто-нибудь поздравлял брата с днем рождения?
Ответа не последовало, Лян Сяоянь был полностью сосредоточен на наложении швов.
— Почему нет?
Игла резко вонзилась в кожу.
— М-м... Разве сегодня не день рождения?
Нитка проскользнула сквозь плоть.
Его покровы побелели от боли, а голос звучал так слабо, что едва можно было разобрать:
— Почему не отмечаешь?
Рука, державшая иглу, замерла в воздухе.
Лян Сяоянь срезал последний кончик нити, резко поднялся и посмотрел на него свысока, продолжая сжимать в руке те самые ножницы:
— Ты так со мной разговариваешь?
Юй И на мгновение замер, кивнул, соскользнул с дивана и опустился на колени.
Но стоило ему опуститься, как чужая стопа уперлась ему в колено.
— Я вырастил тебя таким только для того, чтобы ты на улице становился на колени перед другими?
Эта фраза прозвучала еще более сурово и холодно, чем все предыдущие, а взгляд, упавший на лицо Юй И, казалось, был готов содрать с него кожу.
Сидеть не разрешает, на колени становиться тоже не дает.
Юй И не знал, что делать, и растерянно съежился на полу.
Тень Лян Сяояня падала на него, нога Лян Сяояня упиралась прямо рядом с его ногой — даже сквозь слой ткани он чувствовал эти тугие, крепкие мышцы. Насколько безумно сильным, мощным и способным свести с ума в один миг могло быть взрывное усилие скрытой в них энергии, он знал лучше кого бы то ни было.
Ему было и страшно, и хотелось прижаться ближе; раз уж им с таким трудом выпала возможность увидеться, он меньше всего хотел злить старшего брата. Поэтому он пустил в ход безотказное секретное оружие из детских лет:
посмотрел на брата, робко подвинулся чуть вперед, снова посмотрел, подвинулся еще немного. Убедившись, что его по-прежнему не отталкивают, он осмелился протянуть обе руки, осторожно обнял ноги брата, прижался к ним мягкой щекой и доверчиво потщелся.
— Ты не другие, ты мой брат. И это не улица, это мой дом.
— К тому же, воспитывай сына на людях, а жену учи за закрытыми дверями. Я совершил ошибку, так что постоять на коленях — м-м!
Не успел он договорить, как Лян Сяоянь яростно схватил его за горло.
Эта привыкшая к тяжелому труду большая рука походила на железные клещи; покрытая толстым слоем мозолей ладонь впилась ему в подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть на него. Сквозь стиснутые зубы Лян Сяоянь чеканил каждое слово:
— Воспитывай сына на людях, а жену учи за закрытыми дверями. Который из них ты?
— Юй И, мы уже год как в разводе.
http://bllate.org/book/31568/3852828
Готово:
