До истечения времени оставалось ещё больше двух часов, и Нин Сянсин, почувствовав, что у него полно свободного времени, поднял глаза на лестницу, ведущую наверх.
Одного только большого супермаркета на первом этаже хватило, чтобы полностью завладеть его вниманием, и, даже не подумав о том, как выглядит верхний уровень, Нин Сянсин зашагал на второй этаж.
Там тоже было светло, как днем, а магазины выглядели особенно изысканно. Через прозрачные витрины не составляло труда разглядеть женскую одежду, а также кремы-снежинки, губную помаду и небольшие сумочки на ремне.
Вот только цвета этих сумок поражали воображение: только коричневых насчитывалось несколько оттенков, каждый со своей неповторимой глубиной и нюансом. В отделе помады продавались самые разные твердые и жидкие средства в тюбиках, коробочках и баночках, а их названия пестрели разнообразием.
У него не было знакомых женщин, которым стоило бы дарить подарки, поэтому данная тема его не слишком интересовала. К тому же, заглянув наугад в бутик с английской вывеской на фасаде, напоминавшей какое-то ругательство, он тут же отбросил сумочку размером с ладонь, стоившую больше десяти тысяч юаней, едва успев взять ее в руки, словно она была раскаленной добела.
Малышка, в которую с трудом поместятся два куска мыла, и такая дорогая?
Нин Сянсин вновь мысленно поразился: люди из будущего наверняка зарабатывают по нескольку сотен тысяч юаней в месяц.
Продолжая подниматься выше, он обнаружил планировку, похожую на второй этаж, но с добавлением магазинов товаров повседневного спроса и лавок с игрушками.
Четвертый и пятый этажи в основном были заняты золотыми и серебряными украшениями, а также свадебными нарядами. Правда, большинство платьев напоминали белые противомоскитные сетки и назывались свадебными платьями, в то время как традиционных китайских нарядов почти не наблюдалось. Тельняшки же и зеленые военные мундиры, которые люди носили на свадьбу в эту эпоху, можно было отыскать разве что запылившимися на самых дальних полках.
Чем выше он поднимался, тем непонятнее становилось для Нин Сянсина всё вокруг. Там обнаружилось место, где крутили кино: экран в том кинотеатре был настолько огромным, что приходилось крутить головой, чтобы охватить взглядом пространство от левого края до правого.
Само помещение оказалось даже больше просторного зала собраний. Кресла в залах различались: одни напоминали сиденья в автобусе, но были значительно мягче и упруже, другие представляли собой круглые кровати, на которых можно было лежать во время просмотра фильма, а кое-где даже стояли столики для печей.
Неужели кино можно смотреть, одновременно перекусывая и потихоньку засыпая?
Выходя из кинотеатра, Нин Сянсин заметил возле двери множество рисованных постеров с человечками, в которых преобладали оранжевый и черный цвета. Огромные лозунги были напечатаны не строгим типографским шрифтом, а изогнуты под самыми немыслимыми углами и снабжены всевозможными символами, по которым с трудом удалось разобрать название.
Битва на свалке. Неужели кто-то смотрит истории о том, что происходит на помойке?
Нин Сянсин этого не понимал. Его гораздо больше привлекали газировка, снеки и попкорн, продававшиеся в кинотеатре, но цена в десять юаней за стакан газировки напрочь отбила у него желание что-либо покупать.
Внизу за десять юаней можно было купить целый литр.
Он вовсе не стал внезапно бережливым — просто обнаружил, что почти ничего не купил, а тридцать тысяч уже испарились. Испытав шок, он одновременно ощутил и тревогу за будущее.
Потратить тридцать тысяч за полмесяца — значит, укладываться в шестьдесят тысяч в месяц, а за год набежит несколько сотен тысяч. С такими темпами его сбережений не хватит и на несколько лет, поэтому ему и пришлось начать экономить.
Иначе он бы с удовольствием попробовал газировку, которая бьет из автомата, точно чистая вода из водопроводного крана.
Видя, что время подходит к концу, Нин Сянсин скрепя сердце купил бамбуковый коврик для маджонга, вернулся в реальность и расстелил его на кан. Ложась спать, он ощутил такую приятную прохладу, что проспал как убитый до самого рассвета.
Проснувшись, он скатал коврик, осмотрел комнату и, убедившись, что всё в порядке, вышел наружу, чтобы сварить несколько яиц на завтрак к рисовой каше и соленьям.
Кашу и соленья Му Юань давным-давно приготовил на кухне. В последнее время они подкармливали друг друга, поэтому Нин Сянсин просто взял свою порцию и заодно вернул два яйца.
Завтрак удался на славу, и Нин Сянсин, прихватив с собой еще два яйца, отправился в поле.
Эти яйца предназначались вовсе не ему: вчера днем мальчик по имени Цзянье прибегал к нему принести вареное яйцо и сказал, что так велела мама, а сегодня он собирался вернуть ребенку два взамен.
Вот только, прежде чем ему довелось встретить маленького Цзянье, какой-то паренек рухнул без чувств прямо перед ним от голода.
Кто-то из стоявших рядом привычно оттащил худенького юношу в тень под деревом, а другие со вздохом принялись делиться соображениями: оказывается, у паренька не было отца, хотя, если подумать, отец у него имелся, да только отчим.
Стоило появиться отчиму, как и родная мать перестала о нем заботиться. Еще пару лет назад пацан был крепышом, а в этом году превратился в сухую тростинку. Сейчас он наверняка грохнулся в обморок из-за того, что его снова выгнали на работу на голодный желудок.
Заметив, что многие обсуждают упавшего юношу, Нин Сянсин лукаво перевел взгляд, вытащил яйца, попросил у кого-то из прохожих пустую миску с водой и на глазах у озадаченной толпы направился к мальчику.
Затем он достал крутое яйцо, очистил его от скорлупы и прямо сунул в рот беленькое, нежное вареное яичко.
Я-яйцо.
Да это же настоящее яйцо!
А этот Нин Сянсин — сначала принес водки со специями, а теперь еще и яйцом человека накормил, до чего же простодушный парень!
И все же нельзя было отрицать: хотя у некоторых не было возможности помочь самим, в глубине души они считали, что, пусть Нин Сянсин и сорит деньгами, человек он на самом деле отличный. Кто же откажется от надежды, что в трудную минуту кто-то без колебаний протянет ему руку помощи?
Лишь у тех, чьи сердца были черны и отъявленно злы, равнодушие к чужой беде считалось нормой.
Юноша жадно, как умирающий от жажды, вгрызся в еду, а распробовав яйцо, открыл глаза и продолжил инстинктивно жевать.
Увидев, что от яйца остался лишь маленький кусочек, Нин Сянсин бросил его в миску и вместе с водой протянул парню, чтобы тот доел всё сам.
Легкое белое сияние окутало Нин Сянсина, смягчая его неловкость и внутреннее напряжение.
Он поступил так именно ради этого сияния, хотя по-прежнему терпеть не мог нянчиться с людьми.
Сделав доброе дело, с какой стати оставаться безымянным? Нин Сянсин специально направился к учетчику трудодней, чтобы вернуть миску ее хозяину.
Учетчик не знал, что произошло на поле, и лишь удивился, с чего это Нин Сянсин вдруг одолжил миску попить воды.
Он помнил: если Нин Сянсин не успевал первым отстоять очередь за остуженным чаем против зноя, то вообще отказывался пить. Позже выяснилось, что у парня слабое здоровье и он не пользуется чужой посудой. С чего бы вдруг он снова стал у кого-то одалживать миски?
Смущенно улыбаясь, Нин Сянсин объяснил, что взял миску, чтобы помочь упавшему от голода мальчику.
На лице учетчика тут же появилось одобрение, но он тут же предостерег:
— С пареньком из семьи Эрню держись осторожнее, если и помогаешь, то старайся делать это так, чтобы его домашние не знали.
Нин Сянсин изобразил на лице легкое недоумение, и учетчик объяснил подробнее:
— Когда этот Эрню падает в обморок, кто-нибудь да протянет руку помощи, но никто не смеет дать ему еды. Знаешь почему? Дело вовсе не в том, что люди в нашей бригаде такие эгоистичные.
Просто отчим Эрню — алчная и мерзкая тварь. Стоит кому-нибудь подкормить паренька, как этот негодяй начинает таскаться за благодетелем и вымогать у него всё подряд. Он даже может притащить Эрню к этому человеку и избить прямо у него на глазах, вынуждая сердобольного помощника давать еще и еще.
Только когда люди доходят до крайнего отчаяния и начинают делать вид, что в упор не замечают жалкого вида Эрню, он наконец отстает.
Ранее одна женщина-поселенка пыталась помочь Эрню и даже заявила, что навсегда положит конец его бедам, так этот отец заявился к ней на порог и стал допытываться, не собирается ли она вырастить Эрню, чтобы использовать его как мужа...
Вспомнив об этом, учетчик покачал головой, вздохнул с отвращением. На самом деле папаша Эрню творил вещи и похуже, но он все же решил не рассказывать об этом товарищу Нину, чтобы не портить слух столь чистому и невинному юноше.
— Хорошо, я буду осторожен, спасибо за предупреждение! Я просто не могу смотреть на то, как увядают цветы нашей родины... — Лицо Нин Сянсина, белизна которого слегка затронула легкая солнечная загарная кислинка, было преисполнено жалости и сострадания к сироте.
При внешности избалованного юноши из богатой семьи у него оказалась душа истинного бодхисаттвы.
Видимо, дома его безумно баловали, раз он вырос с таким наивным и добрым характером. Как только родители вообще отпустили его в деревню?
Убедившись, что учетчик уже в курсе его благородного поступка и цель достигнута, Нин Сянсин послушно вернулся к прерванной работе.
Сбегав посреди смены в туалет и вернувшись, он обнаружил на своем рабочем месте небольшой плетеный из травы лукошко. Размером эта корзинка была примерно с ту сумочку, что он разглядывал вчера в Торговом центре, а внутри лежала горсть ягод размером с ногти.
— Кто это тут оставил?
Старик, крутивший рядом веревку, бросил через плечо:
— Прибегал Эрню, оставил вещицу и сразу убежал. Наверное, тебе. Ты же угощал его утром водой? Эх, тоже мне горемычный паренек.
Во всей бригаде насчитывалось всего-то три-четыре десятка дворов. На самом деле, если бы каждая семья выделяла мальчишке хоть по чашке рисового отвара, его можно было бы спасти, но вот этот его отец... Ни одна семья не выдержит такого липкого преследования.
Оставалось лишь надеяться, что этого образованного юношу в дальнейшем не станут донимать.
Нин Сянсин сел и продолжил прерванную работу. Да, он отдал яйцо, но ведь и плату за него уже получил! Не говоря уж о том, что он снова засветился перед учетчиком и заработал очков в глазах остальных, причитавшегося ему белого сияния с лихвой хватило бы с избытком.
Каких-то два яйца — разве это для него потеря?
Нин Сянсин не собирался есть эти ягоды: то, что человек на грани голодной смерти почитал за лакомство, в его глазах не представляло никакой ценности и аппетита у него не вызывало.
Когда пришло время обеда, Нин Сянсин заметил, что некоторым работникам в поле приносят еду. Это были крепкие мужчины, выполнявшие норму на сто процентов. Питались они сухим рисом или лепешками из муки грубого помола с начинкой из зелени, причем масла в блюдах виднелось предостаточно — судя по всему, такой паек полагался исключительно передовикам труда.
На фоне этой группы людей утренний Эрню выглядел особенно чужеродно: ребенок, едва очнувшийся от обморока, жался к здоровякам, держа в руках миску с какой-то баландой, похожей на заварку.
Нин Сянсин поднялся с места, чтобы вернуть ягоды. И дело было даже не в том, что ему непременно хотелось есть — отнимать у ребенка пищу, доставшуюся тому с таким трудом, шло вразрез с его принципами.
Его полем боя никогда не было сведение счетов с отчаянно цепляющимся за жизнь ребенком.
Стоило ему приблизиться и вернуть лукошко, как во взгляде Эрню мелькнула тень разочарования — мальчик явно понял, что Нин Сянсин не хочет принимать эти ягоды.
Нин Сянсин тяжело вздохнул:
— Как же ты собираешься выживать на таком пайке? Разве нельзя обратиться к руководству бригады? По-моему, даже жить в одиночку лучше, чем оставаться там, где ты сейчас?
У Нин Сянсина имелось достаточно еды и денег, чтобы помочь мальчику, однако он предпочел куда более радикальный путь — напрямую посоветовать бедняге вырваться из источника своих страданий и порвать все связи с той семьей.
Иначе любая его помощь всё равно никогда не дошла бы до рук этого ребенка.
Эрню захлопал глазами, явно не ожидав, что Нин Сянсин предложит ему столь радикальный выход.
— Нет, дело не в том, что мне хочется там оставаться. У меня есть старшая сестра... у нее не всё в порядке с головой. Она верит любому слову, ее легко обмануть и куда-нибудь увезти, поэтому кто-то должен за ней присматривать. Если маме не нужно выходить в поле, она может следить за сестрой... — Эрню уныло опустил голову.
Он оказался по рукам и ногам связан узами родственных обязательств и не мог бросить семью.
Нин Сянсин немного пообщался с мальчиком, как вдруг Эрню неожиданно приоткрыл свою тайну:
— В следующий раз, когда мне удастся найти такой женьшень, они разрешат мне поесть досыта лишние пару раз...
http://bllate.org/book/31326/3819700
Готово:
