Но тут же, поразмыслив немного, он пришел в себя: какая разница, о чем переживать, если он все равно одной ногой в могиле?
Мысли Линь Сянци метались из стороны в сторону, и в этом полузабытьи он внезапно ощутил, как что-то коснулось уголка его глаза.
Слезинка, сорвавшаяся с ресниц, была осторожно стерта костяшкой пальца Лу Цуна.
Он растерянно посмотрел на Лу Цуна.
Тот заговорил обыденным тоном:
— Поговорим?
Это было то самое взаимопонимание, возникшее за годы совместной жизни, или, возможно, Лу Цун просто был достаточно внимателен. Все эти годы, стоило Линь Сянци что-то скрыть в душе, Лу Цун оказывался рядом и спрашивал: «Хочешь поговорить?».
Линь Сянци всегда был упрямцем, с твердым характером и несгибаемым хребтом. Он не хотел, чтобы кто-то видел его жалким или слабым, поэтому всегда стремился проглотить свои секреты. Но только от Лу Цуна он не мог утаить ничего.
После короткого молчания напускная броня Линь Сянци наконец дала трещину.
Его напряженное тело обмякло, плечи опустились, голова понуро свесилась. Вся энергия покинула его, и он привалился к плечу Лу Цуна. В этой мягкой, исполненной доверия позе сквозило отчаянное желание получить объятия.
Они оба молчали, но Лу Цун, будто само собой, сделал шаг вперед, обхватил его руками и крепко прижал к себе. Они были знакомы больше десяти лет, и подобных объятий было бесчисленное множество, но как бы близки они ни были, Лу Цун никогда не переходил черту.
— Лу Цун, я, возможно… — Линь Сянци запнулся на полуслове и прикусил язык, заставив себя замолчать.
Как это сказать? Сказать «я, возможно, скоро умру» или «я не хочу умирать»?
По дороге домой Линь Сянци постоянно размышлял, как объяснить Лу Цуну положение дел. Это было непросто. Он помнил, что в оригинале характер Лу Цуна сильно менялся. Хотя сюжет не раскрывал причин, по которым злодей перешел на темную сторону, Линь Сянци полагал, что его собственная смерть стала ключевым поворотным моментом.
В романе Лу Цун решил, что именно Шэнь Цяолань погубил Линь Сянци, поэтому впоследствии делал все возможное, чтобы испортить тому жизнь: мешал искать замену Линь Сянци и в конечном итоге довел Шэнь Цяоланя до краха.
Все продолжалось до тех пор, пока Шэнь Цяолань не бросил Лу Цуну в лицо: «Какой смысл во всем этом теперь? Разве ты не несешь ответственности за его смерть? Вы были знакомы больше десяти лет, почему ты не заметил, что он болен? Почему ты его не спас?!»
Эти слова стали для Лу Цуна проклятием. С того дня он погрузился в кошмар самобичевания, страдал от бессонницы, порой не смыкая глаз сутками, чах душой и телом и больше не имел сил преследовать Шэнь Цяоланя. Потому что теперь человеком, которого он ненавидел больше всего, стал он сам.
Зная этот сюжет, Линь Сянци никак не мог во всем признаться. Он боялся стать для Лу Цуна ночным кошмаром на всю оставшуюся жизнь.
Лу Цун очень дорожил им — это было неоспоримо. Их отношения давно вышли за рамки дружбы, напоминая родственные. Если бы Лу Цун узнал о болезни, он бы несомненно приложил все усилия, чтобы найти нужные феромоны.
У семьи Лу Цуна были и деньги, и власть, и Линь Сянци верил, что в краткосрочной перспективе тот точно сможет найти источник спасительных феромонов. Но врачи говорили, что феромоны высшего класса Альфа в дефиците во всем мире, а гарантировать полное исцеление от его болезни невозможно. Если через год не наступит выздоровление, ему, возможно, придется всю жизнь зависеть от инъекций.
Лу Цун может помочь ему год-два, а дальше? Неужели он будет тянуть Лу Цуна за собой десять, двадцать лет, всю жизнь?
Даже если предположить невероятное, и он пойдет на наглость, позволив Лу Цуну помогать ему вечно, что делать, если феромонов не хватит? Неужели заставлять Лу Цуна ловить Альфу высшего класса, подходящего по степени совместимости, и держать его как живой пузырек с лекарством, чтобы тот каждый день «лечил» его? Это же уголовщина какая-то! Нет, так нельзя!
А если болезнь Линь Сянци внезапно обострится, и он умрет прямо на глазах у Лу Цуна? Шок от этого, вероятно, будет куда сильнее, чем просто новость о смерти из оригинала.
Бесчисленные мысли роились в голове Линь Сянци. Он чувствовал, что вот-вот взорвется, и не удержался, чтобы не постучать себя кулаком по лбу.
— Ладно, не думай об этом, — внезапно раздался голос Лу Цуна, мягко прервав хаотичный поток мыслей. Он погладил Линь Сянци по спине, словно ребенка, и добавил: — Сегодня ни о чем не будем говорить. Раз после обеда не идешь в школу, чем хочешь заняться?
Линь Сянци молча выдохнул с облегчением. Он очень не хотел, пока сам не разобрался в ситуации, втягивать Лу Цуна в страдания из-за того, что еще даже не случилось. Он удачно перевел тему:
— Я исправил сборник ошибок, который ты для меня составил. Можешь проверить после обеда?
— Хорошо, — Лу Цун потрепал его по голове. — Спускайся вниз, подожди меня там.
Линь Сянци послушно кивнул, но когда Лу Цун собрался отстраниться, он невольно обнял его еще крепче.
Лу Цун: «?»
Линь Сянци: «…»
Оба — и он сам, и Лу Цун — на мгновение замерли, озадаченные такой реакцией. Линь Сянци не понимал, почему ему так не хочется покидать объятия, и мог лишь списать все на внутреннюю слабость «человека, который скоро умрет». Чтобы избежать неловкости, он спросил первое, что пришло в голову:
— Ты не пойдешь со мной вниз?
Лу Цун помедлил и пояснил:
— Я зайду в свою комнату, кое-что приберу.
Лу Цун не забывал о том, что у него самого начался период высокой чувствительности. С того самого момента, как он обнял Линь Сянци, он изо всех сил старался сдержать феромоны, готовые вот-вот вырваться наружу из Железы. В обычное время это самоподавление не составляло труда, но сейчас Линь Сянци прижался к нему так тесно, что его дыхание и сердцебиение передавались Лу Цуну через каждое касание. Кровь бурлила, и если не вколоть подавитель, беды было не миновать.
Линь Сянци не знал об этом и лишь сильнее прижался к нему:
— Что тебе там прибирать? Я пойду с тобой.
Лу Цун странно посмотрел на него. Линь Сянци и раньше иногда капризничал: то просил помочь с объяснительными записками, то звал на генеральную уборку. Его язык был подвешен хорошо, он умел и лесть говорить, и прикидываться паинькой. Но в физическом плане он редко когда вис на Лу Цуне так, как сейчас.
Лу Цун не ошибся: Линь Сянци сегодня был явно не в себе. Во всех отношениях.
Феромоны неспокойно шевелились, и нестабильность, вызванная периодом высокой чувствительности, испытывала нервы Лу Цуна на прочность. Но самым большим испытанием оставался не в меру активный Линь Сянци в его руках.
Период высокой чувствительности Лу Цуна отличался от того, что испытывало большинство Альф. Его никогда не донимали похотливые желания пубертатного периода, он, в отличие от других, не впивался инстинктивно взглядом в шею Омеги, мечтая впиться зубами. До сих пор его феромоны, подобно ему самому, были холодными, почти равнодушными. Единственное, что он иногда ощущал — это жажду крови, дикий генетический инстинкт.
Но сейчас что-то изменилось. Тревога, которую он ощущал рядом с Линь Сянци, была вызвана не феромонами и не жаждой Альфы. Это была рябь, которую мог вызвать только Линь Сянци. Она упала в спокойный омут его сердца, взбаламутила воду, и теперь это стало трудно контролировать.
Взгляд Лу Цуна потемнел, кадык невольно дернулся. Последние остатки разума он потратил на то, чтобы убрать руки Линь Сянци со своей талии.
Линь Сянци, заметив это, недовольно буркнул:
— Ты чего меня отталкиваешь?
— … — Лу Цун, не зная, что ответить, решил сказать правду: — У меня начался период высокой чувствительности, а дома нет подавителей.
Он ожидал, что, услышав это, Линь Сянци отстранится, но тот даже не шелохнулся. Ленивым, тягучим голосом он спросил:
— У тебя тоже бывают периоды высокой чувствительности? Разве не говорят, что в это время феромоны Альфы должны выплескиваться наружу? Где же твои?
Его голос звучал так тихо, мягко и сонно, словно бред проснувшегося:
— Я вообще ничего не чувствую. Где твой запах?
Лу Цун уловил в его тоне нотки упрека, но не понял, на что именно тот жалуется. Может, виной тому была собственническая натура Альфы, или же проявления периода высокой чувствительности, но, помолчав, Лу Цун внезапно ответил:
— Ты весь пропах моим запахом.
***
Услышав это, Линь Сянци первым делом принюхался к себе.
Сегодня в больнице медсестра просветила его насчет основ взаимоотношений Омег и Альф. Он уже знал, что каждый Альфа обладает уникальным запахом, который может учуять только Омега. Феромоны Альф по отношению друг к другу проявляют природную неприязнь, поэтому их Железы чувствуют лишь враждебность. Железы же Омег способны самостоятельно перерабатывать агрессивные компоненты, распознавая в феромонах Альфы тонкий аромат. Чем выше степень совместимости, тем богаче и изысканнее ощущается запах.
Чтобы Линь Сянци мог легче различать феромоны, медсестра перечислила ему самые распространенные запахи: фруктовые, цветочные, древесные, медово-сладкие. Были и более необычные — например, алкогольные нотки (говорят, что Альфы с «соевым» ароматом сейчас очень популярны). Линь Сянци не любил алкоголь, но отнесся к этому с уважением.
Встречались и вовсе редкие ароматы: запах чистого неба после дождя, весеннего цветения, пробуждения природы или аромат редкого цветка в пустом ущелье. Говорят, что такие Альфы — баловни судьбы: они могут сколотить состояние, лишь продавая духи с запахом своих феромонов.
Короче говоря, смысл был в одном: если степень совместимости не слишком низкая, Омега всегда учует уникальный аромат своего Альфы.
Линь Сянци даже подозревал, что феромоны Лу Цуна могут быть вовсе без запаха. В конце концов, феромоны Альф бывают такими странными — почему бы не существовать запаху «кипяченой воды»?
И вот, Лу Цун утверждает, что он весь пропитан его запахом.
http://bllate.org/book/30938/3771523
Готово:
