3.03.
Итак. Мама и папа. Разговор обещал быть… интересным.
Даже стоя в закоулке позади дома, с бумагами директора Пиггот в руке, я пыталась репетировать, что им скажу. Перепробовала несколько вариантов, проверяя, как они звучат.
— Слушай, мам, ты же всегда хотела, чтобы я нашла работу?
— Пап, помнишь, ты говорил Тревору, что ему стоит после выпуска пойти в СКП, потому что кто-то из нас должен приносить обществу пользу? Нуууу, в общем…
— Народ, вы ни за что не угадаете, что случилось по дороге в школу. Я споткнулась и стала супергероиней. Подпишите вот тут.
— Тааак, эмм, в магазин ничего не надо? Я могу заскочить по пути сдавать вот эти разрешения на вступление в Стражи. Просто поставьте инициалы вот здесь…
— Чисто гипотетически, если бы Тревор стал свидетелем убийства, ничего вам не сказал, превратился в супергероя и сам разобрался с убийцей, вы бы его убили? Он просил уточнить.
Развернувшись, я уронила голову вниз и стукнулась лбом о деревянный забор вокруг нашего участка. Это было ошибкой. Боль от прежней травмы пронзила меня насквозь, и я рефлекторно вскрикнула.
— Мэдисон? — голос отца по ту сторону забора прервал мои мысленные самобичевания, и я тихо выругалась, когда щеколда на калитке звякнула и он вышел ко мне. — Мне показалось, я слышал, как ты тут бормочешь себе под нос. Что ты делаешь на улице так поздно…
Он осёкся, увидев бинт, закрывающий половину моей головы, и едва не выронил фонарик, которым светил себе. — Мэдисон! — В три быстрых шага папа оказался рядом, положил одну руку мне на плечо и двумя пальцами осторожно поднял мой подбородок, подсвечивая фонариком, чтобы всё рассмотреть. — Что с тобой случилось? Это у Эммы? У Софии? Почему они нам не позвонили?
Я открыла рот, но не произнесла ни звука. Забавно: хотя в пылу боя, несмотря на отсутствие опыта, ярость и колкости сами слетали с языка, сейчас, перед лицом отца, я стала совершенно немой. В голове крутилась одна из тех тестовых таблиц, что когда-то показывали по телевизору, пока каналы не перешли на круглосуточное вещание.
Папа, видимо, решил, что был слишком груб, тут же ослабил хватку на моём плече (одно из немногих мест, которое на самом деле не болело) и понизил голос:
— Пойдём, Мэдди, сядем в доме. Идти сможешь?
— Я… как-то добралась до дома, — заметила я; мысли всё ещё метались в поисках того, что я собиралась сказать.
Тем не менее, папа счёл нужным физически проводить меня через задний двор. В какой-то момент он попытался взять у меня бумаги, чтобы посмотреть, но я лишь сильнее вцепилась в них и покачала головой. Я хотела поговорить с обоими родителями сразу.
В конце концов, папа усадил меня за стол, поставил передо мной стакан ледяной воды и отправился будить маму. Поначалу он не хотел, но я настаивала, пока он не согласился.
Спускаясь по лестнице, мама была в банном халате, с красными от усталости и, как я догадалась, от раздражения глазами. Она щурилась без очков, которые не потрудилась надеть.
— Ты почему не в постели? — требовательно спросила она; голос был хрипловатым.
Мама, в общем-то, была не такой уж плохой. По правде говоря, родители у меня вполне приличные, если учесть все обстоятельства. Я никак не могла списать свою прежнюю травлю на невнимание или жестокое обращение дома. Наверное, некоторые дети просто ведут себя скверно даже без травмирующей обстановки в семье. Просто было очень поздно, и мама не любила, когда её будят. Я её понимала: сама бы предпочла лежать в кровати, а не вести этот разговор.
— Триш, взгляни на её голову, — папа передал маме очки, чтобы она лучше видела, и отодвинул для неё стул.
Надев очки, мама издала короткий звук удивления и подошла ко мне:
— Что случилось? Что это? — её руки потянулись к бумагам на столе, и на этот раз я позволила их забрать.
— Прочитайте вместе, — тихо сказала я.
Они так и сделали, читая бланки и то и дело поднимая на меня взгляд. Спустя пару мгновений папа нарушил молчание:
— Это… контракты на вступление в Стражи. Но ты не можешь вступить в Стражи. Туда берут только тех, у кого есть силы. В этом ведь и весь смысл.
Я лишь смотрела на него, пока он не просчитал всё до конца. Через секунду его глаза расширились.
— …Боже мой, — дошло до него. — Ты же не хочешь сказать, что…
Взглянув на кухонную стойку, я протянула нить между буханкой хлеба и столом передо мной. Хлеб пролетел через всё расстояние и приземлился на стол; у обоих родителей отвалилась челюсть.
— Нет, нет, нет, — зачастила мама, качая головой так быстро, что меня поразила её горячность. — Нет, у тебя нет сил. Это не по-настоящему. Этого не может быть.
— Мам, — тихо сказала я. — Это правда. Всё в порядке, я…
— Нет! — её повышенный голос был скорее яростным шипением, чем криком. — Ничего не в порядке. Это не может быть правдой. Потому что я знаю, как появляются силы. Я знаю, как это бывает. Они возникают, когда с человеком случается что-то… что-то ужасное, травмирующее… что-то, что ломает психику. А с моей дочерью ничего подобного не происходило. Не могло. Я бы заметила, я не настолько глупая, не настолько… погружена в себя, ну?
Сглотнув, я закрыла глаза и слегка вздрогнула, прежде чем открыть их снова:
— Мне нужно вам кое-что рассказать. Многое из этого вам не понравится. Мне и самой не нравится. Я просто… я должна сказать вам правду. Пожалуйста, дайте мне сказать правду, всё как есть, прежде чем… прежде чем перебивать.
Мама и папа переглянулись, а затем кивнули. Я вздохнула и заговорила.
Я рассказала им всё, что могла. Начала с того, как мы с Софией и Эммой обращались с Тейлор, приводя примеры, от которых у меня перехватывало горло, а оба родителя уставились на меня так, будто и не подозревали, что их дочь может быть настолько жестокой. Это было больно. Невероятно больно – видеть такие взгляды, но я продолжала. Я шла дальше, рассказала, что случилось в тот день, когда погибла Тейлор. Рассказала всё: и то, что сама не хотела этого делать, но и ничего не предприняла, чтобы остановить. Рассказала о своей вине, когда узнала о смерти, и о том, что уже тогда хотела признаться. И о том, что София – Призрачный Сталкер; директор Пиггот и судья Труант согласились, что рассказать эту историю без этой детали было абсолютно невозможно. Я объяснила, как она мне угрожала, как мой страх перед ней и чувство вины из-за всей ситуации привели к моему триггеру.
Выговорив всё это, я рискнула поднять глаза. Оба родителя смотрели на меня с откровенным потрясением. Я быстро продолжила, сделав большой глоток воды, и объяснила, как разобралась в своих силах и научилась ими пользоваться, как нарядилась и вышла патрулировать в одиночку. После этих слов их взгляды сменились с потрясённых на осуждающие, но я гнула своё. Я продолжала, опуская… некоторые детали – такие, как моё прямое участие в спасении Панацеи (хотя то, что я даже папе не сказала о знакомстве с Легендой, меня просто убивало; надо будет как-нибудь ввернуть это позже) и ещё пару вещей, о которых, на мой взгляд, лучше было умолчать. И разумеется, я не раскрыла настоящих личностей остальных.
Далее я рассказала, как Стояк вычислил меня и заставил рассказать правду. Затем – как мы устроили ловушку Софии, немного сгладив описание драки: сказала лишь, что она застала меня врасплох (что было правдой: я и понятия не имела, что она может развернуться так быстро), и что теперь она под стражей.
Наконец, я объяснила сделку со СКП, наказание, на которое согласилась, и то, что требуется от них.
Когда я закончила и вытерла слёзы, начавшие капать примерно на середине рассказа, мама и папа долго смотрели на меня в полной тишине. Наконец папа встал, обошёл стол и взял меня за руку. Он поднял меня со стула, заставив встать, и обнял. Объятие было крепким.
— Мэдди, я понятия не имел, что ты через такое проходишь. Прости меня. Мне так жаль. Проморгать такое… такое ужасное, заставить тебя пройти через это в одиночку…
— Ты не виноват, пап, — начала я. — Ты не…
— Нет, виноват, — настаивал он. — Я твой отец. Я твой папа. Моя работа – заботиться о тебе, и уж точно моя работа – замечать, когда с моим ребёнком происходит что-то настолько безумное. А я не заметил, и мне очень жаль.
Прежде чем я успела ответить, меня перехватила мама. Её объятия были ещё крепче папиных, и она поцеловала меня в щёку:
— Моя малышка… — она почти ворковала, к моему немалому смущению.
Они снова переглянулись, и папа заговорил:
— Дай нам несколько минут, Мэдс. Посиди пока в гостиной, хорошо?
Я помедлила, потом кивнула и прошла через кухню. В гостиной было темно; я включила лампу возле дивана и свернулась калачиком в углу. Пальцы задели какой-то журнал, но я едва взглянула на обложку, как глаза уже закрылись.
Через какое-то время папа разбудил меня, тронув за плечо. Когда я, моргая, подняла на него взгляд, он тихо спросил:
— Хочешь ещё поговорить или уже готова лечь спать?
Я сглотнула, выпрямилась и кивнула:
— Могу говорить. Лучше уж закончить всё сейчас.
Мама села рядом и притянула меня к себе, а папа занял кресло напротив. Он заговорил первым:
— Мэдисон, сама мысль, что ты могла… что ты могла вести себя так, как, с твоих слов, вела по отношению к этой девочке Тейлор, – это… это отвратительно. Звучит так, будто речь о каком-то другом ребёнке, не о тебе. Зачем ты это делала? Зачем так обращаться с человеком?
Я открыла рот и тут же закрыла его. Вздохнула и выдохнула.
— Потому что это давало чувство власти. Потому что давало чувство принадлежности. Потому что, пока я нравилась Софии, она была весёлой, обаятельной и говорила со мной так, будто я особенная. Она говорила так… будто мы и правда лучше других, и в тот момент это звучало… разумно. Я позволила всему… выйти из-под контроля, потому что мне нравилось это чувство.
Родители снова переглянулись, и я почувствовала, как мама сжала меня сильнее. Заговорила она:
— Мы очень… разочарованы, Мэдисон. Разочарованы, что ты так себя вела, что позволила всему зайти так далеко, что погибла девочка. Мы тебя любим. И никогда в этом не сомневайся. Твой папа и я всегда будем тебя любить, несмотря ни на что. Но… нам жаль, что ты не поступила лучше. Нам искренне жаль, что ты оказалась хуже, чем мы думали.
Я почувствовала, как снова начинают течь слёзы, и покачала головой, не доверяя своему голосу. Мама в ответ обняла меня ещё крепче, повторяя:
— Мы тебя любим, малышка. Мы тебя любим.
Папа потянулся через столик и сжал мою ладонь, прежде чем сказать:
— Мы справимся с этим вместе.
Мама кивнула и поцеловала меня в макушку:
— Ты будешь выполнять общественные работы. Всё, что назначили. А сверх того будешь помогать здесь. Помнишь сад, который папа собирался разбить во дворе этим летом? Ты будешь за ним ухаживать. Посадишь, прополешь, польёшь, подстрижёшь – всё сама. Это будет твоя обязанность и больше ничья. Хорошо?
Я лишь кивнула, теснее прижимаясь к маме и сжимая папину руку в ответ.
— Мы подпишем разрешение на Стражей, потому что они помогут тебе с силами, и, судя по всему, твои силы всё равно будут тянуть тебя к опасностям, — продолжил папа. — Уж лучше ты будешь с профессионалами и в команде. Но при этом, Мэдди, ты будешь осторожна. Будешь делать всё, что тебе скажут, а мы будем проверять. Если понадобится – вытащим тебя оттуда, и останутся только общественные работы. Даже если придётся запереть тебя в комнате, пока тебе не стукнет тридцать. Ты меня поняла?
Я чуть сглотнула и снова кивнула:
— Да, папочка.
Он слабо улыбнулся и в последний раз сжал мою ладонь:
— Есть ещё кое-что, но пока хватит. Мы подпишем бумаги, и завтра все вместе пойдём поговорить с этой… директором Пиггот. Или… — он взглянул на часы и поморщился. — …уже скорее, сегодня.
Они оба обняли меня в последний раз. Идя к лестнице, в свою комнату, я услышала голос папы:
— Так какое, говоришь, у тебя… геройское имя?
Я слегка покраснела, несмотря на всё, что уже было сказано:
— Э… Привязь.
Я снова направилась к себе. На этот раз меня остановил мамин голос:
— Эти твои силы. Они ведь… довольно крутые, да?
Я перевела взгляд с мамы на папу, и на моём лице появилась очень слабая улыбка.
— Да, — тихо сказала я. — Иногда они и правда крутые.
http://bllate.org/book/30294/3693772
Готово:
