Ляо Дун с натянутой улыбкой усмехнулся и произнес: — Да уж, на Первое лунное новолуние дорога обратно сплошь в пробках, но на высокоскоростном поезде, пожалуй, успею.
Янь Хун ничего не ответил: он чувствовал, что между дедушкой и Ляо Дуном явно что-то затевается.
После того как троица перекинулась еще несколькими ничего не значащими фразами, дедушка наконец заговорил: — Раз твой брат так занят, сможет ли он приехать на свадьбу твоего дяди?
Брови Янь Хуна сошлись на переносице, и он спросил: — Дядя женится? Когда?
Дедушка добродушно улыбнулся: — Десятого числа следующего месяца.
Янь Хун: «……»
Родной дядя женится, а Янь Хун, приехавший на два дня, ни капли об этом не знает! К тому же за обеденным столом они об этом даже не заикнулись. Чего они добиваются?!
Глава 6. Папа, мама, я так сильно по вам скучаю
— Только сегодня днем обо всем договорились, — заметив выражение лица Янь Хуна, пояснил дедушка. — Тот день ведь пришелся на воскресенье, Сяо Хун, ты ведь наверняка не учился.
— Наша школа отпускает домой раз в две недели, так что вряд ли получится, — вежливо отказался Янь Хун, лихорадочно соображая про себя.
Свадьба назначена так быстро — здесь явно что-то не так.
И действительно, Ляо Дун, из уст которого никогда не доходило ничего хорошего, тут же встрял: — Сяо Хун, а сколько у твоей мамы осталось от продажи дома и компенсации?
Сердце Янь Хуна упало, он ответил: — Я не знаю. Деньги от компенсации за смерть папы и мамы и от продажи дома всегда хранились у бабушки.
Ляо Дун нетерпеливо бросил: — Не ври мне! Я знаю, что они не у твоей бабушки. Они ведь у тебя, верно?
Янь Хун не знал точно, какова была сумма от родительской компенсации и той давней продажи дома, но у него действительно сбереглась сберегательная книжка, которую бабушка передала ему перед самой смертью. На ней лежало сто тридцать тысяч.
Бабушка наказала ему беречь эти деньги, чтобы в будущем он смог купить жилье и жениться.
Дедушка тяжело вздохнул и заговорил: — Сяо Хун, твоему дяде на свадьбу как раз не хватает каких-то десятка тысяч юаней. Твой дядя по линии тети только в прошлом году перенес операцию, а мы с бабушкой люди бедные, никаких сбережений не скопили. Посмотри, не мог бы ты одолжить дяде немного? Как только у него появятся деньги, он тебе всё вернет.
Неужели придется отдать?
Эти деньги оставила бабушка, и в них вполне могли находиться компенсация за гибель родителей и средства от проданного дома. Янь Хун наконец понял, зачем дедушка заставил его вернуться: его позвали за тем, чтобы занять денег.
Занять деньги, полученные за жизни его родителей.
Внезапно в голове у Янь Хуна мелькнула догадка, и он вспомнил слова бабушки: — Но ведь дядя до сих пор не вернул маме долг.
Ляо Дун пришел в ярость и взревел: — Это когда я успел задолжать твоей маме?!
Глядя на его реакцию, Янь Хун понял, что с этим долгом всё чистая правда, и медленно произнес: — В две тысячи седьмом году. Тридцать тысяч юаней, которые ты занял у мамы, когда женился.
После гибели родителей бабушка очень любила рассказывать Янь Хуну об их семейной жизни, и чаще всего она поминала именно те тридцать тысяч, что занял Ляо Дун, — из-за этих денег родители вечно ссорились.
Янь Хун холодно спросил: — Дядя, ты их вернул?
Ляо Дун неуверенно огрызнулся: — Чт... что значит не вернул? Я занимал в январе две тысячи седьмого, а уже в мае следующего года всё отдал.
Янь Хун ни единому его слову не верил. В тот период Ляо Дун постоянно сидел без работы, его дочка только-только родилась, и вскоре супруги развелись. После развода Ляо Дун под предлогом того, что у него нет средств на воспитание ребенка, попытался спихнуть девочку на Ляо Цзин. Янь Цзяньцзюнь был против, они с Ляо Цзин тогда крепко разругались, и только после этого Ляо Дун отступился.
В памяти Янь Хуна, который уже всё понимал в те годы, больше всего отложились именно картины родительских ссор.
Дедушка поспешно попытался замять тему, пустившись в уговоры: — Сяo Хун, твой дядя тогда занимал не так уж много, да и откуда у него были деньги, раз Шуаншуан только появилась на свет? Давай так: ты сначала одолжи дяде сто тысяч, а потом он вернет тебе те самые тридцать тысяч за тот год — вместе с процентами, ровно тринадцать тысяч.
Янь Хун с неверием уставился на дедушку, подумав про себя: так Ляо Дун мамин долг и впрямь не вернул! Прошло столько лет, не выплатил ни единого цяо, а теперь снова покушается на мои деньги?
Ляо Дун с предельной раздражительностью заявил: — Сяо Хун, я твой родной дядя, и раз уж я прошу у тебя в долг, то обязательно верну. Сейчас у дяди и вправду тяжелые времена, выручи меня немного. Дядя это непременно запомнит, мы же семья, члены клана Ляо должны помогать друг другу.
При упоминании этой самой взаимопомощи Янь Хуна аж передернуло от злости. Он резко вскочил на ноги, заглянул прямо в глаза Ляо Дуну и холодно произнес: — Когда мои родители ругались, мама привозила нас сюда погостить на пару дней. Ты пришел просить у нее денег, а она отказала. Тогда ты тыкал ей в лицо пальцем, обзывал неблагодарной волчицей и гнал вон, а меня со старшим братом называл обузой! Почему-то тогда ты не вспоминал, что мы одна семья?! Пять лет назад, когда дедушка тяжело заболел, бабушка просила тебя вернуть маме деньги — ты вернул?! Зато на то, чтобы резаться в маджонг в клубе тридцать первой улицы, у тебя деньги были, а чтобы отдать долг нашей семье — нет! Ты всю жизнь сидел на шее у стариков, а теперь снова пытаешься запустить лапу в мои сбережения!
— Если я дам тебе в долг, эти деньги пропадут навсегда! Это деньги с продажи родительского дома, а компенсация выплачена за их жизни! И ты смеешь требовать их когда захочешь?!
— Я ничего не дам и не одолжу! Пусть я лучше эти деньги в воду выброшу, чем отдам тебе, паршивцу, который питается кровью и плотью собственных родителей!
Он лишился родителей в восемь лет, и если бы дедушка с бабушкой зубами не держались за те гроши от компенсации и продажи дома, двое неспособных заработать старика никогда бы не смогли вырастить Янь Хуна. Через сколько лишений пришлось пройти Янь Хуну с мАлых лет — никто и не спросил, никто о нем не позаботился. И вот бабушка только-только умерла, а эта компания уже принялась зариться на его деньги!
Особенно учитывая, что перед ним был такой человек, как Ляо Дун — лицемерная скотина, которая в те времена оскорбляла Ляо Цзин, а напившись, устраивала пьяные дебоши перед родителями.
По росту юный Янь Хун почти не уступал Ляо Дуну, но Ляо Дун, пропивающий дни напролет бездельник, был сплошь заплывшим жиром. Разъяренный оскорблениями, с налитыми кровью глазами и площадными ругательствами на устах, он замахнулся, намереваясь влепить Янь Хуну пощечину!
Янь Хун среагировал молниеносно: заметив летящий удар, он тут же отпрыгнул на пару шагов назад, выскочив за пределы дивана.
Увидев, что Ляо Дун свирепеет, дедушка поспешно схватил его за руки со словами: — Что ты мелешь, собачий сын, несешься тут со своими бреднями целыми днями! Раз не хочешь помочь родному дяде, так, по-твоему, надо помогать этому неблагодарному Янь Чжо?! Не будь он проклятым вестником несчастий, Цзинцзин и Цзяньцзюнь тоже не погибли бы! С чего это ты сам вдруг стал таким бессердечным?! И впрямь неблагодарный волчонок, надо было тебя еще тогда задушить в колыбели!
Историю о гибели родителей Янь Хуну доводилось слышать от бабушки бесчисленное количество раз, так что слова дедушки не произвели на него особого впечатления. А вот услышав продолжение, он не рассердился, а лишь горько усмехнулся: — Родной дядя? Что-то я не заметил в нем ничего родного! Хочешь денег? Ступай на тот свет, спроси у мамы!
Ляо Дун принялся изрыгать на Янь Хуна отборную матерщину, не стесняясь в самых грязных выражениях, и попутно поливая последними словами Ляо Цзин и Янь Цзяньцзюня.
Янь Хуну стало невыносимо это слушать. Схватив попавшиеся под руку две стеклянные чашки, он швырнул их на пол и рявкнул, указывая на Ляо Дуна: — Вякни еще хоть слово, сукин сын!
Ляо Дун попытался вырваться из отцовских рук и броситься на племянника, но выбежавшие из кухни бабушка и Ляо Дань намертво вцепились в него. С перекошенным от ярости лицом он орал: — Ты на кого свой голос повышаешь, щенок! Мать твою... Тьфу, ублюдок...
Дальше посыпались такие мерзости, каких Янь Хуну за всю жизнь слышать не доводилось. Ляо Дань изо всех сил удерживала рвущегося избить парня Ляо Дуна: — Сяо Хун, уходи отсюда, пережди в другом месте!
Бабушка испуганно причитала: — Сынок, беги скорее, твой дядя совсем потерял рассудок.
Дедушка орал вслед: — Проваливай! Катись на все четыре стороны, пропади ты пропадом, нет у меня такого внука!
Видя, что потерявший над собой контроль Ляо Дун рвется на кухню за кухонным ножом, Ляо Дань и бабушка загородили ему дорогу.
Убедившись, что бабушке и Ляо Дань ничто не угрожает, Янь Хуну хлопнул дверью и вышел.
На лестничной площадке всё еще не смолкали яростные проклятия Ляо Дуна, к которым примешивалось недовольное ворчание дедушки. Нащупывая дорогу в темноте, Янь Хуна бегом спустился вниз.
В родных краях в зимнюю пору темнело рано, и не успевало пробить шесть с половиной, как ночь уже накрывала землю.
Едва переступив порог подъезда, ледяной пронзительный ветер ворвался в легкую одежду Янь Хуна. Он потер озябшие плечи, вышел во двор и бросил взгляд на окна третьего этажа.
В окнах квартиры бабушки горел свет, а по всему двору разносился грохот разбиваемой Ляо Дуном мебели и утвари.
Окинув взглядом светящиеся теплом и гармонией окна соседних квартир и вспомнив, как он встречал Новый год с бабушкой в прошлом году, Янь Хуна смахнул слезы у глаз и широким шагом вышел со двора.
До конца года Собаки оставалось всего несколько часов, и по заурядным улочкам городка плыл аппетитный аромат новогодних застолий.
Телефон Янь Хуна звонил не переставая — это были Ляо Дань и бабушка. Он отписал Ляо Дань, что ужинает вне дома, после чего перевел смартфон в беззвучный режим.
Волоча тяжелые ноги, Янь Хуна бесцельно брёл по улице, усеянной красными ошметками хлопушек от петард. В его голове по-прежнему эхом отдавалась грязная ругань дедушки и дяди. От этих мерзких слов начисто пропадал всякий аппетит к еде. Просидев больше часа на ступеньках перед почтовым отделением и почувствовав, что от холода уже начинает сводить поясницу, он снова поднялся.
Куда податься?
Янь Хуна не знал. Посмотрев на время, он увидел, что едва перевалило за восемь — самый разгар семейных новогодних ужинов. Он подумал о том, чем сейчас занят Лю Бомин. Последнее сообщение в телефоне они переслали друг другу вчера, обсуждая бабушку. Сейчас отправляться на уездный автовокзал уже поздно — автобусы не ходят.
К тому же отсюда до туда почти два часа езды, так что на последний высокоскоростной поезд до Чэнчжоу он тоже не успеет.
Начался «Голубой огонек», и из окон доносились мелодичные песни. В окне квартиры на втором этаже какая-то девочка пела передразнивая телевизор, а сидевшие напротив родители улыбались ей во весь рот.
Завистливый взгляд Янь Хуна надолго задержался на этой девочке, после чего он зашел в лавку, накупив зажигалку, свечи, благовония, ритуальную бумагу, искусственные банкноты, белое вино, фрукты и петарды — набралось два полных пакета пожитков — и зашагал в сторону посёлка Хэцяо.
На государственной трассе не было фонарей, но Янь Хуна, тащивший бумагу для сожжения, даже не думал ловить попутный мотоцикл и упорно продвигался вперед, освещая себе путь экранчиком телефона.
Однако едва он отошел от трассы на небольшое расстояние, как снова зазвонил телефон Ляо Дань.
Янь Хуна ответил на вызов, и из динамика донесся встревоженный голос Ляо Дань: — Сяо Хун, ты где? Маленькая тетя приедет за тобой.
Он только открыл рот, чтобы ответить, как вперед вырвался разъяренный окрик Ляо Дуна: — Зачем за ним ехать?! Ему положено было сдохнуть вместе с его проклятыми предками, хоть спокойнее на душе станет! Неблагодарная тварь!
Мимо на полной скорости пронеслась машина, взметнув порывом ветра густые волосы Янь Хуна. Он холодно бросил в трубку: — Маленькая тетя, со мной всё в порядке. И передай Ляо Дуну, что я сожгу ему побольше бумажных денег, пусть откроет счет в преисподней.
С этими словами Янь Хуна сбросил вызов, перевел телефон в режим полета и продолжил путь к посёлку Хэцяо.
Дорога тянулась почти на десяток километров по междугородней трассе. Сам по себе путь не казался слишком утомительным, вот только холод донимал, да и по бабушке с родителями тоска сжимала сердце.
Извилистая лента шоссе змеилась по холмам. Мимо Янь Хуна то и дело проносились автомобили, поднимая тугие вихри ветра, и он машинально провожал их взглядом, изучая номера.
Вот машина из другого региона, вот из Чэнчжоу, вон та — из Гуандуна, а из совсем уж дальних краев виднелся даже номер Хэйлунцзяна.
Медленно шагая навстречу ночному ветру кануна Нового года, Янь Хуна преодолевал один поворот за другим, один пологий склон за другим. Наконец около одиннадцати часов вечера он добрался до могилы родителей. Они лежали в парном захоронении — вместе жили, вместе погибли, — покоясь на кукурузном поле семьи Янь.
Было темно хоть глаз выколи. Подсвечивая дорогу телефоном, Янь Хуна выдернул сорняки на холмиках и смахнул пыль с каменных надгробий. После этого он разложил перед родительской могилой фрукты, зажег свечи, сложил стопками бумажные деньги для жертвоприношений, отвесил три поклона и с глухим стуком опустился на колени.
Завывал ледяной ветер. Бесконечная гряда темных гор за спиной Янь Хуна сливалась с едва брезжущим на востоке рассветным светом в единую теневую линию. Ночная мгла укутывала одинокую фигуру подростка, и над пустынным кукурузным полем разнеслись прерывающиеся всхлипывания.
http://bllate.org/book/30180/3677234
Готово:
