Гу Юэтан с понимающей улыбкой произнес:
— Гу Юэтан прошлой ночью вытащил меч из тела Ху-сбра и ранил человека, с какой стати брату Ху подозревать меня? Раз уж Гу Юэтан признал брата Ху другом, то и в этой жизни будет считать брата Ху другом. Раз у друга беда, как можно стоять в стороне и смотреть? Куда брат Ху собрался направиться сейчас? Гу Юэтан готов сопровождать тебя всю дорогу в качестве охраны, но Гу Юэтан желает лишь беззаботно и радостно провести эту жизнь, не имея ни малейшего стремления к славе и богатству, ни к делам при дворе или в цзянху. Прошу брата Ху впредь больше не заводить об этом речь. Ныне Цаобан управляется моим дедом, а дед уже в преклонных годах и давно жаждет уйти на покой. Кому бы в будущем ни достался Цаобан, как бы брат Ху ни пытался меня переманить, я стану вмешиваться; но до тех пор, пока Цаобан находится в руках моего почтенного деда, я надеюсь, брат Ху больше не станет оставлять подобных попыток.
Ху Яньчжи от услышанного потрясенно переменился в лице, а спустя мгновение тяжело вздохнул и уже серьезно ответил:
— Широте духи молодого господина Гу не может тягаться Ху. Познакомиться с молодым господином Гу — величайшая удача в этой жизни для Ху. Не извольте беспокоиться, молодой господин Гу: отныне Ху Яньчжи, кем бы ни казался снаружи, перед молодым господином Гу останется лишь Ху Яньчжи — не стражем Культа Белого Лотоса и не приспешником вана Дуаня.
Гу Юэтан легонько улыбнулся и перевел разговор на другое.
Ху Яньчжи был тяжело отравлен, яд еще до конца не очистился, и после ночного пути он чувствовал себя смертельно уставшим. Четверо путников прошли еще около двух ли, шагая вдоль ручья, зашли в хижину к леснику, где переоделись в чужую одежду, сбросив окровавленные наряды, а затем спустились в горный городок и купили четырех лошадей и немного сухих пайки. Гу Юэтан отвел Цзинь Сэ в сторону и наказал:
— Я провожу молодого господина Ху на север, вернусь не раньше чем через три-пять месяцев, а то и через пару. Ты возвращайся в монастырь один. После моего ухода сиди тихо в стенах обители, а если старый господин станет расспрашивать, скажи, что я отправился навестить друга и вернусь через неделю-другую, в крайнем случае дней через пять.
Цзинь Сэ знал, что отговаривать бесполезно, и молча проводил их за пределы городка.
Солнце заливало всё вокруг ярким светом, небо раскинулось широко и высоко, плыли неспешно белые облака, а старая дорога, запорошенная желтой пылью, извиваясь, уходила на север. По обеим сторонам тракта буйно зеленела трава, сливаясь густой синевой с самим горизонтом.
Гу Юэтан ехал верхом один, Ху Яньчжи и Цзинь Яньцзы разделили одну лошадь на двоих, а еще две лошади шли налегке — их вели для смены в пути. Цзинь Сэ взбежал на пригорок и замер, всматриваясь вдаль: позади лошадиных копыт клубился шлейф пыли, стремительно растекаясь по просторам. Дек человека, четверо коней — их силуэты становились всё меньше и меньше, пока совсем не исчезли, а поднятая пыль вновь осела в тишине.
Осенний ветер обдувал равнину, колыша мириады стеблей травы. Вокруг царила абсолютная тишина, плыли белые облака, а широкий тракт вел в небеса. От этого зрелища веяло такой пустой и одинокой тоской, что Цзинь Сэ вдруг почувствовал себя покинутым всем миром; на душе стало так пусто, а взгляд был прикован к далям так долго, что он позабыл обо всем на свете.
Сам не зная, сколько простоял на месте, Цзинь Сэ сошел с насыпи и неспешно побрел назад. Когда он вернулся к роще с ароматным османтусом перед Монастырем Баопу, уже заходило солнце. В тишине раздавалось лишь заунывное щебетание птиц, лишь усиливавшее безмолвие природы. Тела в роще исчезли, следы крови засыпали землей, и лишь свежевскопанная почва, сломанные ветви османтуса да опавшие цветы безмолвно повествовали о прошлогодней резне.
Едва он вернулся в гостевой двор, как оказалось, что настоятель уже давно ждет его. На вопрос о том, куда направился Гу Юэтан, Цзинь Сэ ответил слово в слово так, как велел Гу Юэтан. Настоятель, обладавший великой мудростью и проницательностью, лишь произнес амитабха, не став расспашивать ни о ночной схватке, ни о том, куда направился Ху Яньчжи со спутниками, а лишь велел Цзинь Сэ обращаться к заведующему хозяйством монаху, если чего-то будет не хватать. Цзинь Сэ поспешно поклонился в знак благодарности и почтительно проводил настоятеля. Почувствовав смертельную усталость, он повалился на кровать, зажмурив глаза в надежде немного вздремнуть перед тем, как готовить ужин, и в полусне увидел маленькую фигурку в траурных белых одеждах, плачущую над крошечным могильным холмиком.
Он вгляделся в лицо этого мальчика и с удивлением понял, что это он сам. Тогда его еще не звали Цзинь Сэ, и родители нарекли его Сяо Шиши. В те девять лет он сидел, обхватив колени руками, на коленях у старшего брата и невестки, глядя, как тело матушки завернули в циновку и закопали в диком поле. Тогда он уже понимал, что такое смерть. Матушка ушла к землям, где воссоединится с батюшкой, и больше никогда не потреплет его по руке, не скажет с лаской: Сяо Шиши, ты не голоден? Возьми эту лепешку и поешь, только никому не показывай.
Сразу после похорон матушки двоюродный брат отвел его в сторонку и сказал: Сяо Шиши, ты мне не родной брат, раньше я приютил тебя ради твоей матушки, но дальше так продолжаться не может.
Он уставился на носки собственных туфель и пробормотал: Я тоже буду стирать белье для вашей семьи... точь-в-точь как матушка... как стирала матушка...
При слове матушка из больших глаз Цзинь Сэ градом хлынули слёзы, падая на латаную одежду и разбиваясь на мелкие брызги.
http://bllate.org/book/30142/3672503
Готово:
