То толкаясь, то спотыкаясь, резкие звуки казались свирепыми в кромешной тьме. Из каждого дома доносились ругательства — мужские или женские, — в которых неизменно поминали всех предков до седьмого колена.
Наконец добравшись до собственной двери, Сун Цзисян услышал доносившиеся изнутри скулящие звуки и царапанье о дерево. Он снял с пояса ключи и открыл дверь.
Стоило двери приотвориться на щель, как наружу протиснулась длинная морда, издавая жалобные, полные бесконечной обиды хныкающие звуки.
— Датоу, назад! Еще раз убежишь — лапы переломаю.
Датоу был собакой, помесью пекинеса и пуделя. Поскольку он как-то раз надул Сун Цзисяну на ногу, с тех пор между человеком и псом завязалась зловещая кармическая связь. Сун Цзисян отличался мелочностью и злопамятностью, а потому спихнул пса банщику Старому Си, чтобы тот сторожил дверь в уплату долга. Однако Старый Си жаловался, что животное уродливое и шумное, и сваливал плохую выручку на собаку. Выслушав это, Сун Цзисян только цыкнул языком и был вынужден забрать пса домой, наречь Датоу и поручить ему охрану этой ветхой лачуги.
Ныне в комнате сидели человек и пес, глядя друг на друга во все глаза.
После долгого молчания с обеих сторон Сун Цзисян впервые обратился к Датоу искренним тоном:
— Я еще поищу. Не может же в доме совсем не остаться еды.
Обшарив все шкафы и ящики во второй раз, они не нашли ничего съедобного, кроме половины пачки сигарет да двух подушечек жвачки.
Сун Цзисян поднял жвачку и спросил пса:
— Хочешь, я научу тебя пускать пузыри?
Датоу свирепо оскалил зубы.
Поразмыслив, Сун Цзисян погладил собственный ввалившийся живот и подобрал с пола обрывок веревки:
— Наденешь поводок — тогда и выведу тебя поесть.
Датоу, некогда бывший дворовым псом, тихонько заскулил: его, видите ли, насильно одомашнили, да еще и заставляют самому добывать пропитание!
Под очередную волну провожавших их ругательств человек и пес бежали из многоквартирного дома. Сун Цзисян с облегчением выдохнул, зажег экран телефона и взглянул на время.
Двенадцать пятнадцать ночи, открытых лавок почти не осталось. Тусклый свет уличных фонарей вытягивал тени человека и пса до нелепых, странно искаженных пропорций.
Пройдя наконец два переулка, они увидели светящийся потрепанный световой короба. Сун Цзисян прищурился и долго всматривался, прежде чем связать иероглифы на вывеске в слово лапша.
Вентилятор под окном лапшичной все еще гудел. Сун Цзисян обрадовался, потянул за собой Датоу, сделал несколько быстрых шагов и толкнул дверь лапшичной.
Заведение было маленьким и старым: в нем стояло всего четыре длинных стола и такие же скамейки — если сесть ближе к краю, того и гляди опрокинешься.
В зале никого не было, а вот из кухни доносились звуки. Сун Цзисян опустился на длинную скамейку и постучал согнутыми пальцами по столешнице:
— Работаете еще? Две миски лапши с говядиной.
Над дверью кухни висела наполовину оторванная занавеска, истинный цвет которой уже невозможно было разглядеть. Изнутри ее откинула точеная рука, и оттуда вышел человек.
Высокий, бледный, в очках.
Сун Цзисян резко подскочил: этот Белолицый преследовал его по пятам!
Фан Юань тоже замер, его изящные брови едва заметно сошлись на переносице:
— Ты следишь за мной?
— Чего? — Сун Цзисян от злости едва не рассмеялся, упершись ногой в скамейку и вовсю демонстрируя развязный вид. — Ты мне что, девица на выданье, чтобы я за тобой следил? Совесть-то имей!
Услышав брань, Фан Юань, напротив, разгладил брови. Посмотрев на притаившуюся на полу до боли знакомую собаку, он спокойно поинтересовался:
— Директор Сун желает отведать лапши?
В обычное время при встрече с заклятым врагом Сун Цзисян непременно перевернул бы стол и ушел, но сейчас и человек, и пес были голодны, так что остатки гордости сильно уменьшились в размерах.
— Ага, лапши. Две миски с говядиной: мне и ему по одной. — Он нарочно решил придраться к порядку. — Мне — с кинзой, но без лука, а ему — с луком, но без кинзы. Мою сделай острой и поострее, а ему добавь побольше зелени и моркови для витаминов.
Закончив говорить, он с чувством глубокого удовлетворения перешел к сплетням:
— Это твое заведение?
Фан Юань принял все капризные требования к исполнению и без особого энтузиазма ответил:
— Нет, подрабатываю.
— Да ладно, Белолицый, насколько же ты нуждаешься в деньгах, раз пашешь в две смены в день? — Сун Цзисян взглянул на часы. — До скольки ты здесь? Насколько я помню, в вашем рыбном отделе смена начинается в полседьмого утра! Неужели ты не понимаешь, что такие непрерывные нагрузки выматывают человека, и откуда тогда возьмется энтузиазм к работе?
— Это же... халатность... чистой воды халатность! — Я ведь правильно выразился? — мысленно прикинул Сун Цзисян.
— Двадцать юаней за миску, плати вперед. — Спокойный голос прервал его шумные обвинения.
— Двадцать? — Сун Цзисян вытаращил глаза и хлопнул по столу. — Ты что, втридорога дерешь? На улице лапша по-американски с говядиной всего по двенадцать за миску!
Вжик! Фан Юань оторвал листок из бухгалтерской книги и прислонил его к бутылке с уксусом прямо на столе. Сун Цзисян пригляделся при свете лампы: почерк был аккуратным и красивым, а вот содержание — наглым и бесстыдным: лапша — 10 юаней, плата за ночное обслуживание — 5 юаней, компенсация за моральный ущерб — 5 юаней.
— Ешь — плати, не хочешь — вали отсюда. — Бросив эти слова, Фан Юань развернулся и ушел обратно на кухню.
Скрипя зубами от досады, Сун Цзисян заглянул в кухонную дверь и вытянул шею:
— Я вообще-то твой начальник, неужели не боишься завтра лишиться работы?
Фан Юань как раз варил лапшу и на секунду отвлекся, бросив взгляд в его сторону. Из дверного проема торчали две головы — сверху человеческая, снизу собачья, — выглядело это довольно комично.
Внезапно он не удержался и слабо улыбнулся, уголки его губ едва заметно дрогнули.
В тесной душной комнатке, окутанной клубами пара, светлый и скромный парень озарился улыбкой. Она была похожа на утреннюю звезду на краю темного небосвода или на случайно встреченную среди колючих зарослей травку — мягкая и ослепительная. От этого зрелища и человек, и пес на мгновение замерли.
— Еще будешь? — улыбка Фан Юаня вспыхнула и тут же погасла, исчезнув в мгновение ока.
Сун Цзисян тоже очнулся от секундного оцепенения и глухо бросил:
— Буду.
Убрав голову обратно, он достал телефон и перевел сорок юаней.
Вскоре лапша была готова. Три полных доверху миски, причем порция Датоу находилась в одноразовом пластиковом контейнере прямо на полу.
Отголоски недавней улыбки все еще витали в воздухе, отчего боевой дух Сун Цзисяна заметно ослаб.
— Ты сам-то ел? — спросил он.
— Нет. — Фан Юань сел за самый дальний от Сун Цзисяна стол в зале, разломил пару одноразовых палочек и принялся за еду. Между делом он разблокировал телефон, и густой текст отразился в стеклах его очков.
Сун Цзисян и Датоу проголодались до чертиков и принялись уплетать еду за обе щеки. Вскоре половина миски исчезла, в желудках появилось приятное ощущение тяжести, и Сун Цзисян вытащил сигарету, зажав ее в зубах.
— Огонь есть? — спросил он.
— Нет. — Не сделав и полусекундной паузы, Фан Юань ответил без запинки.
http://bllate.org/book/29854/3634535
Готово:
