Смедли хранил молчание.
Кларенс продолжал без умолку болтать о том, как снаружи самцы и самки заключали пари на Рида — то ли он задумал наказание, то ли решил побаловать мужа, и что партия поставивших на наказание едва не лишилась последних штанов. Однако всё внимание Смедли было приковано вовсе не к этому; нахмурившись и долго о чем-то размышляя, он наконец вежливо обратился к Кларенсу:
— Я к тому, что, предположим, существует ли такая вероятность... хотя на первый взгляд поступки не причинили моему телу особого вреда, но они действительно нанесли определенную травму моему духовному миру...
Кларенс подозрительно посмотрел на Смедли:
— Что ты хочешь этим сказать?
Он сделал два шага вперед, приблизив свое лицо вплотную к глазам Смедли, и вгляделся в его зрачки, желая убедиться, что те чисты, а взгляд ясен и в нем нет никаких признаков помрачения рассудка или безумия, после чего слегка с облегчением выдохнул.
— Мой дорогой наследный принц, глупости можно есть, но глупости нельзя говорить. Ты хоть понимаешь, какой поднялся бы хабрус, вздумай ты заявить, что у тебя проблемы с психикой?
— Я совсем не это имел в виду. — Смедли помедлил немного, и спустя пару минут желание выяснить, что же на самом деле означают действия Рида, всё же взяло верх. Наконец он заговорил: — Допустим, еда очень невкусная? Настолько, что при обычных обстоятельствах повара бы выгнали из императорского дворца...
Кларенс странно посмотрел на Смедли:
— Худшая, чем питательные пайки на поле боя?
— До такой степени отвратительной она всё же не была. — Смедли мысленно сравнил их и ответил предельно искренне и честно.
— Тогда о чем вообще говорить! — Кларенс махнул рукой, явно не принимая эту мелочь близко к сердцу. — Энергетические батончики — и то едим, ну а если самец готовит невкусно, что с того?! В конце концов, раз уж еда приготовлена руками самца, кого вообще волнует ее вкус!
Кларенс глубоко вздохнул и с чувством произнес:
— Стоит только подумать, что эта пища пропитана дыханием самца, как о, она становится самым прекрасным вкусом на свете!
Услышав это, Смедли почувствовал, как по всему телу пробежала волна холода, и его передернуло от жуткой дрожи.
Выходит, Рид носил ему еду действительно из лучших побуждений, а вовсе не в качестве наказания?
Смедли невольно погрузился в глубокие размышления.
Но ведь она и правда была ужасно невкусной...
А Рид, о котором думал Смедли, понятия не имел о душевных терзаниях и невысказанных сомнениях своего мужа.
Напевая себе под нос веселый мотивчик, он пребывал в прекрасном настроении, то и дело поглядывая в сделанные вчера записи. Шаг за шагом повторяя заученные под руководством учителя действия с продуктами и кухонной утварью, он уже спустя короткое время ловко сформировал бенто, до боли похожее на то, что отложилось в его памяти.
Предвкушая, как совсем скоро увидит Смедли, Рид почувствовал, что его настроение стало еще лучше, и его песенка полилась веселее прежнего.
Щелк. Снаружи донесся звук открывающейся двери. Рид на мгновение замер, вытер руки, вышел из кухни и как раз вовремя заметил Смедли, который вошел внутрь.
— Ты почему вернулся? — удивился Рид. — Разве ты не утром уехал в военное ведомство?
— Я... — Смедли только хотел заговорить, как вдруг уловил доносящийся из кухни запах, и заготовленные слова тут же свернули в другую сторону: — Ты уже приготовил еду?
— Сейчас, почти готово. — Рид быстренько вернулся на кухню, доделал последние штрихи и громко крикнул Смедли: — Присядь на минутку, я сейчас всё закончу.
Смедли молча сел за стол.
Вскоре Рид вышел с готовыми блюдами и услужливо поставил их перед Смедли, глядя на него сияющими глазами:
— Скорее попробуй.
Смедли опустил взгляд на порцию, явно рассчитанную на одну особь, и не удержался от вопроса:
— А ты не будешь?
— Это приготовлено специально для тебя, как же я могу это есть? — Рид не уловил скрытого смысла в словах Смедли и принялся честно объяснять: — Если бы я стал есть, разве это не значило бы, что я подсунул тебе объедки? Так нельзя. Не обращай на меня внимания, ешь давай, пока горячее.
Пока они разговаривали, Смедли внимательно всматривался в каждое мельчайшее изменение на лице Рида, однако выражение лица последнего было настолько естественным, что Смедли не смог уловить и следа фальши.
— Неужели тебе самому не любопытно, что у тебя получилось? Ты ведь даже не попробовал ни кусочка? — спросил Смедли.
— Пробовал же. — Рид наконец заметил неладное и с недоумением посмотрел на Смедли: — Когда учитель меня учил, я всё пробовал, на вкус было вполне нормально. Что такое? Тебе не нравится?
— А когда ты сам приготовил по возвращении, тоже не пробовал? — допытывался Смедли.
— Я же всё делал точно так же, как учил преподаватель, вкус не должен сильно отличаться... — Рид перевел взгляд со Смедли на стоявшую перед ним еду, и на его лице впервые промелькнула тень неуверенности.
— Может, все-таки попробуешь? — Смедли смягчил голос насколько возможно и мягко посоветовал.
Рид взял столовые приборы, подцепил немного еды и отправил в рот.
В следующую секунду Смедли с изумлением обнаружил, что выражение лица отдельной особи способно сменять друг друга с такой невероятной пестротой.
Каково же было настроение Рида в этот момент — пожалуй, всю глубину этой гаммы чувств разделяла лишь обитавшая в его голове Система.
Система 1001 преисполнилась сочувствия: [Хозяин, держись.]
Рид чувствовал, то как его щеки заливает жаром, то как бросает в холод. Поставь перед ним зеркало, и он бы наверняка увидел, что его лицо превратилось в палитру всех цветов радуги.
[Да как тут держаться!] — завопил в душе Рид. — [Почему это настолько несъедобно?! Какой именно шаг я запорол? Неужели Смедли теперь думает, что я имею что-то против него!]
[Понятия не имею.] — Система 1001 проявила максимум честности. — [Будучи системой, я никогда ничего не ел и совершенно не могу представить, что сейчас чувствует Смедли.]
Что именно чувствовал Смедли в данный момент, оставалось загадкой. Во всяком случае, Риду сейчас хотелось провалиться сквозь землю.
Он согнулся в три погибели под прямым углом, едва не ударившись лбом о столешницу, и с крайне скорбным выражением лица произнес:
— Прости, я понятия не имел, что эта гадость настолько несъедобна. Больше я никогда не стану тебе готовить.
Тут он не удержался и снова обратился к Смедли:
— Раз это было так мерзко на вкус, тебе следовало сказать мне раньше. Ты ведь все эти дни нормально не ел, да?
Смедли ничего не ответил на слова Рида. Наблюдая за малейшими изменениями на его лице, он спросил:
— То есть ты действительно не знал, что эта еда отвратительна на вкус?
— Честно, не знал. — Рид выглядел почти обиженным и принялся жаловаться: — Я же записывал всё, чему учил преподаватель на уроке, в точности повторял каждый шаг по возвращении. На занятиях-то пробовал, было вполне съедобно, кто же знал, что получится такое.
Словно опасаясь, что Смедли ему не поверит, Рид бросился на кухню, вытащил свои только что использовавшиеся конспекты, протянул их Смедли и вновь повторил:
— Клянусь, каждый шаг делал строго по записям, никакой отсебятины.
Смедли взял тетрадь и бегло просмотрел ее. Записи действительно были исчерпывающими, и в некоторых местах прослеживался материал, который он сам когда-то преподавал на занятиях... Конечно, сам он тогда слушал далеко не так внимательно, как Рид, а что до готового результата...
Смедли слегка припомнил былое, и ему в ту же секунду показалось, что стряпня Рида на самом деле не такая уж и несъедобная.
— Похоже, это и впрямь было не наказанием, — тихо произнес он.
— Что? — слух Рида уловил прозвучавшее слово «наказание», и его сердце мгновенно забилось от тревоги. С замиранием он спросил: — Ты собираешься... наказать меня?
— Пусть она и мал-мала невкусная, но вряд ли заслуживает наказания... — договорив, Рид сник и уныло произнес: — Впрочем, ладно, тут и правда моя вина. Хочешь наказать — наказывай, но можно чуть-чуть помягче?..
Выслушав этот сбивчивый поток мыслей, Смедли едва удержался от смеха:
— Ты что несешь? Какое еще наказание? Я собираюсь тебя наказать? Да ты хоть знаешь — из-за того, что ты ежедневно носишь мне еду, Ассоциация защиты трутней давно бы уже затащила меня в суд за жестокое обращение с трутнями, если бы не было очевидно, что ты делаешь это по доброй воле.
Смедли подался ближе к уху Рида и тихо проговорил:
— Дорогой Рид, ты регулярно заставляешь меня сомневаться в том, действительно ли ты трутень... Такое чувство, будто ты совершенно не представляешь своего положения и статуса трутня. Уж не подменили ли тебя случаем, пока ты был без сознания?
Хотя Смедли произнес это в шутливой форме, для Рида эти слова прозвучали как раскат грома среди ясного неба. Его сердце бешено заколотилось, и находись Смедли хоть капельку ближе, он наверняка услышал бы этот грохот.
Неужели Смедли раскусил, что он попааанец? Смедли слегка отклонился в сторону, увеличивая дистанцию, и с тревогой и недоверием заглянул в глаза мужу.
Однако выражение лица Смедли оставалось совершенно обычным, в глазах лишь плясали легкие искорки веселья. Рид немного успокоился: судя по всему, Смедли ничего не раскрыл, а просто бросил фразу ради шутки.
— Сам же знаешь, я потерял память. — Нащупав идеальное оправдание, Рид вновь обрел уверенность: — С чего бы мне помнить, каким должен быть трутень? Я просто... я просто хотел сделать тебе приятное, вот и пошел учиться.
Неприродное выражение на лице Рида не ускользнуло от взгляда Смедли, но последовавшие за этим слова, прозвучавшие словно признание в любви, заставили Смедли вмиг отбросить последние крупицы сомнений, а его щеки заметно покраснели.
— И все же, что ты имел в виду под наказанием? — Рид припомнил недавние слова Смедли и с шоком предположил: — Уж не та ли самая Ассоциация защиты заявилась трепать тебе нервы?
— Нет. — Смедли вовсе не планировал пересказывать Риду те небылицы, что услышал от Кларенса, но, заметив упрямый вид мужа, который явно не намерен отступать, пока не узнает правду, был вынужден выложить всё как есть.
— Это они гадали, не наказание ли для меня то, что ты носишь еду, — пояснил Смедли. — В Империи отродясь не было прецедентов, чтобы трутень носил еду самке. Ни один трутень так не поступает. К тому же, некоторые особи поначалу кажутся невыносимо добрыми к самкам, а на деле это оказывается лишь изощренным способом наказания.
Ему доводилось слышать о высокопоставленных самцах, которые громогласно заявляли о своей безграничной любви к супругам-самкам и клялись, что не желают отпускать тех ни на шаг, хвастаясь отсутствием в доме наложников-самок. Но на самом деле эти самки больше всего на свете жаждали вернуться на передовую и жить в армии под свист пуль, а вовсе не быть запертыми в четырех стенах в качестве красивой безделушки подле господина.
http://bllate.org/book/29651/3607725
Готово:
