Несколько юношей заметили, что этот человек говорит не так свирепо, как те двое, а куда более мягко, и постепенно перестали так сильно бояться, наперебой отзываясь:
— Да...
Ли Цзинсюнь наконец сообразил, в чём дело: его, оказывается, продали в заведение для развлечений.
Он слышал, что любимую наложницу его августейшего отца второй брат выкупил из цветочной лодки на вольных водах. Там водилось немало таких людей: они белили лица, румянили щеки, жеманились и кривлялись, будучи ни мужчинами, ни женщинами, но занимались женским ремеслом, точно нечисть на театральных подмостках.
На лбу у него вздулись вены, ярость волной ударила в голову. Он вскочил и завопил:
— Я не останусь здесь, пустите меня... Дайте мне уйти! — оттолкнув окружающих, он бросился к выходу.
Матушка Ван от неожиданности рухнула на землю и громко охнула. Мужчина тотчас протянул руку, чтобы поднять её, но старая сводня отбила его жест:
— Какое тебе поднимать! А ну беги за этим щепком! Вернешь — до смерти заучу кнутом!
Получив приказ, мужчина опроместью бросился в погоню. Двое неслись один за другим, во внутреннем дворе поднялась ужасная суматоха. Ноги Ли Цзинсюня были ватными, он спотыкался и бежал вперёд, а не уследив, сбил с ног слугу, носившего воду. Оба рухнули на землю, облив друг друга водой. Видя, что преследователь настигает его, Ли Цзинсюнь уже не обращал внимания на разбитые колени и ладони, вскочил и побежал дальше. У мужчины были короткие ноги, и поначалу догнать беглеца ему не удавалось. Миновав внутренний двор, Ли Цзинсюнь выбежал в передние залы.
Проскользнув сквозь лёгкие шёлковые занавеси, Ли Цзинсюнь почувствовал, как в воздухе повеяло едва уловимым ароматом пудры и румян. Помещения здесь были просторными, с высокими потолками, уставленные изысканной утварью; столы и стулья были сделаны из отборного дерева, а со всех четырёх сторон красовалась резная сквозная резьба с изображением неразлучных уточек-мандаринок.
Местные слуги вовсе не выглядели запыленными, исхудавшими и серолицыми, как обитатели заднего двора — все они были одеты чисто, а лицами и фигурами выдавались на зависть.
Ли Цзинсюнь с самого вчерашнего дня перебивался лишь двумя кукурузными лепёшками, и после столь долгого бега силы его давно оставили. В ушах шумел непрекращающийся лай и брань окружающих, звон разбитой посуды слился в сплошной гул, осталось лишь глухое биение сердца. Широко распахнутые парадные двери из красного дерева казались крошечной световой точкой впереди. Он попытался протянуть к ней руку, но вдруг чья-то неведомая сила подхватила его и увлекла вверх, лишив чувств.
Слуга, нёсший чайную чашку, зашагал быстрее, хлопнул себя по одежде и удалился, а остальные зеваки разошлись кто куда. Мужчина, тяжело ступая короткими ногами и обливаясь потом, наконец настиг беглеца, взвалил Ли Цзинсюня на плечо и утащил за собой.
Слуга с чайной пиалой поднялся на третий этаж. Шум и суматоха остались где-то позади, затерявшись в лабиринтах коридоров. Пройдя дальше, он остановился перед резной деревянной дверью и почтительно произнёс:
— Молодой господин Фэн Юэ, я принёс чай.
Спустя полчаса Сяо Шань приоткрыл дверь и вышел наружу. Слуга тотчас согнулся в три погибели:
— Братец Сяо Шань... — он поднял пиалу над головой. Из комнаты донёсся ленивый голос:
— Внизу только что стоял такой галдеж. В чём дело?
Слуга поспешно затараторил:
— Это вчера вечером Матушка Ван притащила из-за переулка того парнишку. Новичок же! Вечно они строптивые, упрямые, так и нарываются на порку. Возомнили, будто могут взять и сбежать — и это не подумав, что за место наш Наньфэнгуань! Разве отсюда уйдешь, когда захочется? Совсем берегов не видят. Ничего, пару дней поучат уму-разуму, и шёлковым станет.
Сяо Шань легко фыркнул:
— Шуму наделал столько, будто дикий жеребец. Похоже, Матушка Ван снова покажет своё мастерство.
Слуга расплылся в угодливой улыбке:
— То-то и оно! С такой хозяйкой, как Матушка Ван, все эти новенькие мигом укрощаются. Молодой господин Фэн Юэ и братец Сяо Шань могут не беспокоиться.
Сяо Шань взял чайную чашку, осторожно смахнул крышечкой пенку, сделал глоток и слегка нахмурился:
— Что за чай?
— Чай Люань, самый первый сбор с утреннего рынка. Молодой господин Фэн Юэ такой больше всего любит, мы побежали покупать его ещё до рассвета...
Ленивый голос снова раздался из глубины комнаты, на этот раз с ноткой раздражения:
— С каких это пор подобное дешёвое пойло вроде чая Люань смеют подавать в моих покоях?
Слуга задрожал с головы до ног — кто же не знал нрава Фэн Юэ? В памяти всплыло, как четвёртый брат получил тридцать плетей и потом несколько дней не мог подняться с постели. Удастся ли ему самому выйти сухим из воды на этот раз, оставалось только гадать.
Сяо Шань подхватил разговор:
— Что, в Наньфэнгуане теперь настолько ни во что не ставят молодого господина?
У слуги подкосились ноги, и он рухнул на колени:
— Помилуйте... Молодой господин Фэн Юэ, братец Сяо Шань... Сделайте скидку на то, что я оплошал впервые, пощадите ничтожного!
Сяо Шань посмотрел на перепуганное до смертельной бледности лицо слуги, который продолжал умолять о пощаде, и небрежно швырнул чашку:
— Проваливай! Ступай на задний двор и вставай на колени. Три часа не смей подниматься.
Слуга внутренне облегчённо выдохнул. Хоть ноги и ныли, но телесного наказания удалось избежать. Он торопливо собрал осколки с пола, даже не заметив, что порезал руки до крови, и, спотыкаясь, кубарем скатился вниз по лестнице. Отбежав на безопасное расстояние, он обернулся и злобно пробормотал:
— Каждый день этот чай пил, а сегодня вдруг не угодил.
Ли Цзинсюня снова швырнули в караулку, но на этот раз он был там один.
Прежних юношей куда-то перевели, исчезли даже треснутая плошка с мутной водой и серые кукурузные лепёшки в углу.
Он замер в той же позе, в какой его бросили, не в силах шевельнуться.
Сорок ударов — так сказал тот слуга.
Плетёные ремни из оленьей кожи, смоченные в соленом растворе, были упругими и гибкими, со свистом рассекая воздух. Старый деревянный столб высотой в человеческий рост и в обхват с бочонок был сплошь усыпан бесчисленными засохшими тёмно-красными пятнами крови.
Ли Цзинсюню связали руки и ноги, и он стоял на коленях перед столбом. Ему казалось, что каждый удар полосует его кожу, словно острое лезвие, срезая мясо кусок за куском.
В Наньфэнгуане существовал собственный свод законов, предназначенный для усмирения непокорных мальчиков-слуг. Плеть была одним из таких средств: перед ней пасовали даже самые норовистые скакуны, а надменная гордость разбивалась вдребезги, навсегда накладывая на лица печать продажности.
Луна постепенно карабкалась к вершинам деревьев, и последний лучик света растаял во тьме. В передних залах Наньфэнгуаня начиналось вечернее веселье: звуки музыки, песен и пиров пробивались сквозь стены заднего двора, оседая обрывками в ушах. Губы Ли Цзинсюня шевелились, раны жгло адской болью, а внутреннюю пустоту разливало по всем конечностям. Ддыры в прогнившей крыше не могли защитить от ночного холода, и он тупо смотрел на чернеющие провалы.
Уж лучше сгинуть на улице безымянным трупом, чем опуститься до долины продажных девок и мальчишек.
Рано потеряв мать, он прошёл через все мыслимые лишения, сбежал из дворца ради спасения жизни, но в конце концов всё равно не смог избежать дороги, уготованной ему небесами.
http://bllate.org/book/29544/3592656
Готово:
