В новоотстроенном Зале Роз больше не использовались дорогие витражные окна, но сохранился барочный купол, где плавные волюты обрамляли затейливые фронтоны, а в самом центре потолка висело золотое солнце. Эйсли поправил стул, выровнял противоскользящий коврик, а затем, прижав смычок к струнам, на мгновение запрокинул голову.
Впотьмах ему показалось, будто вокруг кружатся и падают лепестки роз.
Он закрыл глаза и начал водить смычком.
Эйсли разучивал ту самую композицию Валькирия, которую Шадриан включал в классе балета. Эта опера вышла из-под пера знаменитого композитора Священной Империи и сразу же после премьеры завоевала бешеную популярность. В ней рассказывалось о пари между богом войны Палласом и богиней красоты Афродитой: они поспорили из-за золота, и по мере того как их спор разгорался, он перерос в масштабную войну, в которую втянулись все человеческие города-государства. Желая положить конец хаосу, боги приказали богам войны и красоты сойтись в поединке до наступления сумерек — победитель должен был забрать всё золото себе. Однако поединок закончился тем, что обе богини сорвались с вершины горы; их расколола на части молния, смешав тела с расплавленным золотом, и в самом сердце пламени вспыхнуло новое божество. Хором грянули небеса, воспевая рождение Валькирии.
Кто же возьмет под защиту границы всех королевств?
Там, где смыкаются красота и смерть, даже Цезарь бессилен начать войну,
Лишь сияние Валькирии
Будет править во веки веков.
Мелодия приближалась к кульминации, когда в зал внезапно вошел новый священнослужитель и прервал игру:
— Господин Эйсли.
Эйсли открыл глаза.
— Прошу прощения, — вежливо произнес священник. — Валькирия попадает под категорию спорных тем в Вере Нового Оракула. В Новом Храме, будучи местом молитв Веры Нового Оракула, исполнение подобных произведений запрещено.
Эйсли опомнился, тут же опустил смычок и поднялся:
— Прошу прощения за бестактность.
Священнослужитель слегка склонил голову:
— Благодарю за понимание.
Дело было вовсе не в излишней придирчивости священника — его слова затрагивали самую суть религиозно-политического стержня как Священной Империи, так и всего Западного континента: Веру Божественного Оракула.
Западный континент состоял из пяти государств: Священной Империи, Империи Шарлемань, Букингемского королевства, Королевства Лех и Империи Енине. Империя Енине обладала самыми обширными землями, простираясь как на Западный, так и на Восточный континент, и являлась исключением из общей религиозно-политической системы. Во всем Западном континенте Йенине была единственной страной, исповедовавшей атеизм.
Во всех остальных четырех государствах глубокие корни пустила Вера Божественного Оракула. В более древнюю эпоху монархий божественное право королей служило непреложным условием для их правления, и даже теперь, когда эпоха абсолютной монархии канула в Лету, Вера Божественного Оракула по-прежнему сохраняла весьма весомое положение в каждой из стран.
На самом юге Западного континента лежал небольшой остров Александрия — священный город, независимый от всех империй и управляемый Святым Двором с тысячелетней историей. Каждый верующий считал своим долгом хотя бы раз в жизни совершить паломничество в Святой Город. В Александрии не существовало различий по национальному признаку — лишь единство веры.
После войны, отгремевшей семнадцать лет назад, Александрия по-прежнему оставалась балансирующим узлом, поддерживающим отношения между государствами. Каждый год Святой Город регулярно проводил дипломатические конференции, а храмы, разбросанные по разным странам, пользовались дипломатическим иммунитетом. Вспомнив, как Шадриан устроил бойню в Зале Роз и после этого надолго исчез, Эйсли предположил, что тот, скорее всего, отправился улаживать громоздкие дипломатические формальности. Учитывая особые полномочия, которыми Новый Храм обладал в Империи, последствия наверняка обещали быть хлопотными.
Что же касается Валькирии, которую исполнял Эйсли, то она происходила из исконных мифов и легенд Священной Империи — явления гораздо более древнего, чем Вера Божественного Оракула. Эти песни зародились за тысячи лет до появления монархов и основания Святого Двора, их распевали еще самые первые племена Западного континента.
У подобных мифов не было ни пантеонов, ни канонических текстов, ни записей в официальной истории — они лишь изредка встречались в сказках и старинных балладах. С тех пор как семнадцать лет назад в Священной Империи началось возрождение искусства, многие творцы заново объединили эти разрозненные осколки и вернули их на театральные подмостки.
Главный конфликт между такими постановками и ортодоксальной Верой Божественного Оракула заключался в том, что Вера Божественного Оракула проповедовала монотеизм: в ее религиозной системе существовало лишь единое Высшее Божество, а также Дева Мария, посланники и прочие небожители. При этом Бог занимал абсолютное, ни с кем не сравнимое положение, и верные последователи непременно спасутся благодаря Ему.
В Валькирии же действовало множество богов — завистливых, жадных, вспыльчивых, обладавших самыми обычными человеческими страстями, но при этом возвышенных и отрешенных. Такие боги не могли спасти человека, да и сами они не испытывали жалости к людям; напротив, человек был волен обманывать богов, использовать их и даже оспаривать их власть или бросать им вызов.
Благодаря атмосфере открытости к искусству, царившей в Священной Империи, подобные пьесы были приняты большинством граждан, однако снисходительность эта ограничивалась исключительно театральной сценой. Исполнение Валькирии в Зале Роз со стороны Эйсли было поистине вопиющей дерзостью. Уложив виолончель обратно в футляр, он решил, что на сегодня с него хватит.
По дороге домой Эйсли проходил мимо Кафе «Захер». На улице были раскинуты тенты и расставлено множество открытых столиков, которые сейчас ломились от посетителей. Наступал вечер, и на большинстве столов красовались биффиксы и тушеные яблоки — фирменные блюда Мудленда. Эйсли редко бывал в кофейнях в такое время, но сейчас он на мгновение остановился на тротуаре, разглядывая снующих туда-сюда людей: официантов с бумажными пакетами из модных бутиков, туристические группы с увесистыми пачками путеводителей по театрам и студентов Имперского университета с этюдниками наперевес. Из Отеля «Дальний Восток» доносился аромат свежей сдобы, в витринах манящо поблескивало красное вино, корзины ломились от апельсинов, казалось, готовых выплеснуться через край, а от кофе с добавлением сливок и виски поднимался парок. Существовало множество модных способов пить кофе по-мудлендски, но в такой вечер, когда даже закат окрашивался в цвет роз, а стихийно собравшийся студенческий оркестр играл на углу улицы вальс, постоянные посетители обычно предпочитали чашку кофе с каплей виски и щедрой шапкой взбитых сливок.
Эйсли заметил, как из дверей кафе вышел официант и поставил перед гостем серебряное блюдо. Приподняв крышку, он открыл взгляду ассорти из морепродуктов — мидии и морской лещ, тушеные с помидорами, фенхелем и шафраном. Это было вовсе не классическое фирменное блюдо, а одно из коронных творений шеф-повара «Захера», которого даже не было в меню. Заказать его мог лишь тот, кто досконально разбирался в мудлендской кухне, — местный житель.
Затем Эйсли перевел взгляд… и резко замер.
Человеком, сделавшим этот заказ, оказался Шадриан.
Эйсли подошел ближе, закинув за спину футляр с инструментом:
— Учитель.
Шадриан чуть приподнял руку в знак приветствия. Эйсли не знал, стоит ли ему присаживаться: он ел по вечерам очень мало, тем более никогда не заглядывал в кафе ради ночного перекуса или праздного времяпрепровождения. Вокруг все места были давно заняты, повсюду люди курили, пили вино и громко беседовали. Эйсли не испытывал отвращения, скорее непривычку — он куда больше привык к Кафе «Захер» в семь часов утра, к столику у окна, перезвону утренних колоколов и свежеотпечатанной утренней газете, где всё шло своим чередом. Сейчас же всё смешалось: запахи тушеных яблок и жареных стейков, несметное количество сортов кофе с корицей, шоколадом, сгущенным молоком или, судя по всему, даже водкой. До него доносился резкий, бьющий в нос запах крепкого алкоголя.
Переведя взгляд на столик Шадриана, Эйсли и вовсе лишился способности двигаться. На мгновение ему даже показалось, что Шадриан заказал абсолютно всё, что было в меню: тарелки и миски громоздились горами — сытные пироги с начинкой, беф бургиньон, целая корзина ржаного хлеба, сырная тарелка и огромное блюдо с устрицами на колотом льде.
Эйсли стал свидетелем того, как Шадриан меньше чем за минуту расправился с только что поданным ассорти из морепродуктов, вычистил тарелку хлебом, после чего официант тут же унес пустую посуду и поставил перед ним порцию белых сосисок со сладкой горчицей.
Покончив с сосисками, Шадриан выудил из-под стола бутылку белого вина, зубами сорвал пробку, сделал огромный глоток и только после этого посмотрел на Эйсли:
— Чего стоишь? Садись.
Эйсли с опаской глянул на него:
— …Учитель уже поужинал?
— Куда там, — Шадриан принялся за сыр. — Сам-то ел? Если нет, заказывай себе, я на чужие порции не рассчитывал.
Не успел он договорить, как официант принес очередное блюдо — блины.
Эйсли сел, стараясь аккуратно обходить гору пустых бутылок на полу, и прислонил футляр к стулу:
— Я ем по вечерам очень мало.
Шадриан сложил три блина стопкой, откусил здоровшуй кусок и, жуя, искоса глянул на него:
— А как же ночной дожор?
— Я не ем по ночам. Десять тридцать — время моего отхода ко сну.
Похоже, Шадриан впервые сталкивался с таким молодым человеком. Подумав с минуту, он искренне выдал:
— Жить с тобой — сплошная экономия.
— Мне кажется, точнее будет сказать, что у меня всегда найдется финансовая подушка безопасности на непредвиденный случай, — возразил Эйсли, наблюдая, как Шадриан надстраивает стопку тарелок еще выше. — У учителя финансовые трудности?
— Все мои расходы проходят по линии Военного министерства, так что с этим вопросом обращайся к бухгалтеру, — ответил Шадриан. — Впрочем, твое рассуждение прозвучало вполне в духе экономики — у тебя явно есть склонность к цифрам. На втором курсе Имперского университета уже нужно выбирать специализацию, не думал пойти на финансы?
— Нет, — честно признался Эйсли. — Экономика меня не особо привлекает.
Шадриан промычал что-то неопределенное, воздержавшись от оценок, и снова принялся уплетать оставшуюся еду с усердием урагана.
Тут Эйсли обратил внимание, что Шадриан снял очки, которые носил в академии, сменил гражданский костюм и теперь был одет в форму Военного министерства.
Мундир сам по себе бросался в глаза, но внешность Шадриана привлекала еще больше внимания, а в сочетании с такой манерой поглощать еду… Эйсли некстати подумалось, что Шадриан вполне мог бы продавать билеты в театр: ему даже делать ничего не нужно, достаточно просто сидеть на сцене и есть — это уже выглядело бы как абсурдная пьеса, отдающая неким первобытным, почти тираническим величием, где даже дикость под безупречным кроем военной формы становилась частью красоты.
К счастью, их столик находился в укромном уголке, отделенный от остальных живыми растениями, иначе трудно было бы представить, сколько зевак собралось бы вокруг.
Шадриан бросил взгляд на футляр Эйсли:
— Только из Нового Храма?
— Да, — ответил Эйсли. — Зал Роз как раз закончили ремонтировать, старые витражи заменили.
— Какая жалость, — Шадриан стряхнул с ладоней крошки от доеденных блинов. — Те витражи для Зала Роз изготавливали на заказ в Александрии, в свое время доставка в Мудленд обошлась в кругленькую сумму.
Произнесено это было донельзя беспечно, но со вполне искренним оттенком сожаления — так, будто пулю в стеклопакет впустил вовсе не он.
Вспомнив тот вечер, когда Шадриан лишил жизни человека в Новом Храме, Эйсли подумал, что выражение лица мужчины в момент разрушения стекла можно было описать всего двумя словами.
http://bllate.org/book/29402/3572326
Готово:
