Глава 4. Ловушка
Фан Тинцзюнь на мгновение замер, глаза егобегло метнулись в сторону, и он накрыл лицо руками, испуганно вскрикнув. Этот крик, наоборот, напугал подошедшего человека. Тот остановился, откинул назад спадавшую на лицо прядь волос, являя миру красивое лицо, и поспешно произнес:
— Тин Цзюнь, не бойся, это же я, Сюэ Ичжи!
Из-за разведенных в стороны изящных пальцев Фан Тинцзюня выглядывали глаза, полные лукавства:
— Давно не виделись, зачем ты меня пугаешь?
Сюэ Ичжи покачал головой и со вздохом произнес:
— Разве я смог бы тебя испугать?
— Ты пришел поймать меня вместо Хубилая? — с легкой улыбкой спросил Фан Тинцзюнь.
Сюэ Ичжи слегка опустил голову и снова тихо вздохнул:
— Как можно.
Фан Тинцзюнь немного помолчал и только потом сказал:
— Если ты пришел не за тем, чтобы схватить меня, уходи немедленно! Потому что он скоро будет здесь.
— Ты знаешь? — Сюэ Ичжи опешил.
Фан Тинцзюнь не ответил. Он легко взмыл вверх и снова уселся со скрещенными ногами на том высоком надгробии, положив цинь на колени. Стоило его пальцам легко коснуться струн, как из-под них полилась неторопливая мелодия.
— Раз знаешь, почему не уходишь? — изумленно спросил Сюэ Ичжи.
— У меня свои способы защиты, а тебе лучше уйти, — тон Фан Тинцзюня, казалось, вместе с этим холодным, как ночная вода, ветром утратил прежнее тепло.
Сюэ Ичжи тупо смотрел на изящный силуэт Фан Тинцзюня в туманной ночной мгле, словно не в силах сообразить, что сказать, и лишь спустя долгое время хрипло выдавил:
— Давно не виделись.
Фан Тинцзюнь замер, прервав игру. Эта столь простая фраза Сюэ Ичжи неожиданно пробудила в нем капельку тоски и даже толику нежности. Он подсознательно попытался оттолкнуть это чуждое ему чувство, но прошлые воспоминания одно за другим всплывали в памяти, накладываясь друг на друга словно картины.
Благородный Сюэ Ичжи, дарящий меч в Чжаоянском дворце; застенчивый Сюэ Ичжи, с которого он сам в шутку сорвал одежду у Цзяньмэньгуаня; лихой Сюэ Ичжи, одним ударом меча смахнувший его головную повязку. А еще — его бледное лицо, когда он принял на себя смертельный удар Хубилая, предназначенный для него самого, и его мягкий голос, когда он увозил его в бегах.
Мы поохотимся. Непонятно почему, но за последние два года Фан Тинцзюнь то и дело вспоминал эту не самую искусную ложь, хотя в глубине души считал ее едва ли не самыми нежными словами из всех, что ему доводилось слышать. В этот миг в его сердце роилось бесчисленное множество мыслей, и они молча стояли напротив друг друга, не в силах произнести ни слова.
В тихом ветре начал нарастать отчетливый стук копыт. Фан Тинцзюнь горько улыбнулся и произнес:
— Теперь и уходить поздно.
Сюэ Ичжи усмехнулся:
— Тогда останусь.
Едва они успели переброситься словами, как со всех сторон из лесу вокруг кладбища показались всадники с факелами. Хубилай в белом парчовом халате восседал на гнедой лошади заставочной породы. Лицо его при свете факелов казалось совершенно спокойным, и он почти равнодушно смотрел на двоих — сидящего и стоящего под луной.
Фан Тинцзюнь в белых одеждах, с рукавами, подобными облакам — тихий, как дева, и быстрый, как сорвавшийся с привязи заяц; Сюэ Ичжи в облегающем черном камзоле — прямой и статный, с черными прядями волос, развевающимися на ночном ветру. Несмотря на зловещую и жуткую атмосферу заброшенного кладбища, оба они напоминали сошедших с небес бессмертных небожителей, и вместе они смотрелись неизъяснимо гармонично.
— Давно не виделись, Тин Цзюнь, — спрыгнув с коня, произнес Хубилай.
Хотя прозвучали те же самые слова, в устах Сюэ Ичжи они таили капельку радости и привязанности, тон же Хубилая сквозил насмешкой и даже жестокостью.
— Давно не виделись, ванъе, — с легкой улыбкой ответил Фан Тинцзюнь.
Одним движением руки он принялся неторопливо играть на цине прямо посреди плотного кольца засадных отрядов.
Хубилай с улыбкой огляделся по сторонам, затем внезапно указал на стоящую на надгробии рядом с Фан Тинцзюнем луньццюаньскую курильницу для благовоний и громко рассмеялся:
— Под луной, на заброшенном кладбище, Тин Цзюнь воскуряет благовония и играет на цине — поистине изысканно.
Не прекращая игры, Фан Тинцзюнь под журчащие звуки циня тоже улыбнулся:
— Ванъе — первый в Поднебесной любитель изящных искусств, так что Тин Цзюню волей-неволей приходится подыграть изысканному вкусу ванъе.
Сперва этот аромат казался легким, словно орхидея или мускус, но по мере того, как звучали переливы струн, в нем вдруг проступил едва уловимый привкус крови. Хубилай в испуге прикрыл нос рукой и рявкнул:
— Осторожно, яд!
Фан Тинцзюнь усмехнулся:
— Ванъе, ходят легенды, что это благовоние создала во времена расцвета династии Тан одна женщина, пропитывавшая благовониями шелк. Она влюбилась в жившего по соседству циньиста. Каждую ночь, стоило музыканту заиграть, женщина зажигала благовония в собственном доме. День за днем, год за годом эта горькая любовь довела ее до исступления. В один прекрасный день она внезапно обнаружила, что стоило циньисту заиграть определенную мелодию, как от ее благовоний начинало разить кровью, а у людей отнимались руки и ноги. Женщина сочла это знамением небес, и вот, когда в очередной раз циньист завел ту самую мелодию, она воскурила эти благовония во дворе, перемахнула через стену, убила музыканта, а затем тем же кинжалом покончила с собой рядом с ним. Именно поэтому благовоние называется «Плечом к плечу».
Пока они непринужденно беседовали, всадники один за другим попадали с коней. Прислонившись к лошади, Хубилай натужно улыбнулся:
— Не ожидал, что Тин Цзюнь не только мастерски играет на цине, но и дивно рассказывает истории.
Фан Тинцзюнь резким движением вскочил на надгробие. Обхватив цинь руками, он стоял под порывами резкого ветра, трепавшего его белые одежды, а из-под растрепанных прядей волос на них смотрела чуть ленивая, насмешливая улыбка.
— Ты вырос. И похудел, — вздохнул Хубилай.
— Благодарю за милость ванъе… — Фан Тинцзюнь спрыгнул с надгробия, положил цинь на камень и медленно направился к Хубилаю. — С тех пор как ты объявил за мою голову награду в тысячу золотых, я за эти два года почти не спал две ночи подряд на одной постели.
— Сам же знаешь, на всей поднебесной есть лишь два места, где ты можешь спать спокойно, — скалясь в улыбке, произнес Хубилай. — Первое — это моя постель, а второе… в моих объятиях.
Фан Тинцзюнь с некоторым удивлением посмотрел на Хубилая — мужчину, которого когда-то пугала их запретная страсть до такой степени, что он был готов убить партнера. Его поразило, что Хубилай осмеливается так открыто и бесстыдно дразнить его на глазах у стольких подчиненных.
— Похоже, ванъе из тех, кто не любит оглядываться назад, — тихо вздохнул Фан Тинцзюнь.
— Едва ли… — улыбнулся Хубилай. — Но раз уж нельзя вовремя повернуть назад, нужно идти только вперед. Я не люблю сожалеть и никогда ни о чем не жалею.
Фан Тинцзюнь тихо стоял на ветру, словно не зная, как поступить. Спустя мгновение он повернулся к стоявшему рядом Сюэ Ичжи и спросил:
— На тебя «Плечóм к плечу», похоже, не действуют.
— Ему с тобой не по пути, — с улыбкой вклинился Хубилай.
— А Ханьтянь Цанъюй Цуй изначально составляли пару, — мягко ответил Сюэ Ичжи.
— Ты не станешь помогать ни одной из сторон, хорошо? — с надеждой глядя на Сюэ Ичжи, попросил Фан Тинцзюнь.
Сюэ Ичжи долго молчал, прежде чем кивнуть в знак согласия.
Фан Тинцзюнь с облегчением выдохнул. С легкой улыбкой он неторопливо шагнул навстречу Хубилаю и, приблизившись, произнес:
— Помимо сна в постели и объятиях ванъе, Тин Цзюнь придумал третий способ спать спокойно.
С этими словами он медленно вытянул из-за пазухи короткий меч. Клинок был невероятно тонок, а ножны, усыпанные бирюзой, отличались изяществом, достойным музейного экспоната.
— Юйчан, Фэншэ, Люйхун… Должно быть, это Люйхун? — вздохнул Хубилай.
— У ванъе отличный глаз, — улыбаясь, Фан Тинцзюнь извлек наружу клинок, тонкий как цикадиновое крылышко. — Юйчан разил Циньского шихана, и владеть Люйхуном для ванъе — значит прожить жизнь не зря.
— Ты и впрямь хочешь убить меня? — хрипловато спросил Хубилай.
Столкнувшись с его полным скорби взглядом, Фан Тинцзюнь помимо воли слегка опустил ресницы, а затем с улыбкой произнес:
— Ванъе сам меня вынудил, так что не вини Тин Цзюня.
Хотя это замешательство длилось лишь миг, оно ускользнуло от проницательного взгляда Хубилая. В душе тот тихо усмехнулся, подумав: Тин Цзюнь, с твоим характером, будь ты к мону равнодушен, разве возникло бы у тебя это мгновенное колебание?
— Ты ведь с самого начала нарочно заманил меня сюда, верно? — продолжал Хубилай с укоризненным вздохом.
— Тин Цзюнь, не смей ранить ванъе! — не выдержав, воскликнул Сюэ Ичжи.
— Ванъе… — Хубилай вдруг громко рассмеялся, и в его смехе послышалось что-то надломленное.
Фан Тинцзюнь повернулся обратно к встревоженному лицу Сюэ Ичжи и мягко произнес:
— Когда все это закончится, давай пустим коней вскачь по воле ветров и больше никогда не станем спрашивать о мирских делах, хорошо?
При этих словах и Сюэ Ичжи, и Хубилай содрогнулись всем телом — казалось, для обоих эта фраза обладала непреодолимой притягательностью.
— Если я соглашусь пустить коней вскачь по воле ветров и забыть о мирской суете, согласишься ли ты позволить мне сопровождать тебя? — тихо спросил Хубилай.
Фан Тинцзюнь отвел взгляд и улыбнулся:
— Ванъе, к чему завлекать меня такими речами?
Хубилай легко усмехнулся про себя: а сам-то ты разве не тем же самым заманиваешь Ичжи?
Видя, что Сюэ Ичжи молчит, Фан Тинцзюнь сжав зубы молниеносно взмахнул мечом. Он рассчитывал, что даже если Сюэ Ичжи попытается вмешаться, то все равно не успеет. Но не успел меч опуститься, как белая вспышка рассекла воздух подобно раскату грома, а мощная ци меча взметнула пряди волос Фан Тинцзюня.
— Искусство владения мечом на расстоянии! — Фан Тинцзюнь испытал сильнейшее потрясение.
Управление мечом на расстоянии было высшей ступенью фехтования, когда оружием управляли силой внутренней энергии и мысли. Они с Сюэ Ичжи были редчайшими гениями меча, рождающимися раз в столетие, но мысли Фан Тинцзюня были слишком запутаны, и он так и не смог перешасти через себя, чтобы овладеть техникой управления мечом на расстоянии. Фан Тинцзюнь никак не ожидал, что Сюэ Ичжи, чье мастерство владения мечом два года назад было равно его собственному, совершит столь стремительный рывок вперед. Пока он медлил в нерешительности, меч Сюэ Ичжи уже столкнулся с клинком Люйхуна, и раздался звонкий удар — Люйхун переломился надвое.
— Я не могу не помогать никому из них… Он, он мой брат, — с болью на лице произнес Сюэ Ичжи. Это была горькая правда, от которой невозможно было скрыться.
— Какая жалость, что Люйхун погиб, — с легкой улыбкой заметил Хубилай.
Фан Тинцзюнь почувствовал, как онемело основание большого пальца. Поняв, что ранен энергией меча, он крутанулся на месте и птицей взмыл назад, грациозно уходя в тень. Пролетая мимо Чжоу Юйтина, он бросил через плечо:
— Чего стоишь, уходим, — и его силуэт полностью растворился в чаще леса.
Чжоу Юйтин, еще мгновение назад валявшийся без чувств и потерявший сознание, услышав эти слова, с удивительной ловкостью вскочил на ноги и в несколько прыжков тоже скрылся в лесу.
Сюэ Ичжи ошеломленно смотрел на то место, где только что исчез Фан Тинцзюнь. Его слова — мы пустим коней вскачь по воле ветров и забудем о мирской суете — казалось, все еще звучали в ушах, но теперь от них веяло лишь невыносимой горечью. Тем временем Хубилай внезапно поднялся с земли, с улыбкой подняв обломанный клинок Люйхуна — на нем алели следы крови из разбитой ладони Фан Тинцзюня.
Увидев, что Хубилай цел и невредим, Сюэ Ичжи сперва удивился, но тут же горько усмехнулся: этот его брат и Фан Тинцзюнь были настоящими мастерами хитрости среди людей, разве могли они так легко поддаться на чужую уловку? Заметив пятна крови на Люйхуне, он почувствовал на душе еще большую, нестерпимую горечь: он ведь обнажил клинок ради того, чтобы защитить Фан Тинцзюня, но в итоге сам же его и ранил.
Когда они привели в чувство стражников обливаниями холодной воды и тронулись в обратный путь в резиденцию, прошло уже около двух часов. Сюэ Ичжи видел, что Хубилай по-прежнему сохраняет беззаботный вид, и никак не мог угадать, что у того на уме. На обратном пути один из командиров отряда Хубилая по имени Умута прискакал во весь опор и, завидев наместника, спрыгнул с седла, с трепетом опускаясь на колени:
— Ванъе, в гарнизонном управлении совершен побег заключенного!
— Чушь! — рявкнул Улиги. В городе стояло около десяти тысяч конников, и добрая половина расквартировывалась неподалеку от гарнизона — как можно было допустить побег из-под носа у всех?
— Потому что… потому что… — заикался Умута.
Хубилай с улыбкой подхватил его слова:
— Потому что у устроивших побег была моя личная пайцза, верно? Они просто обманули стражу.
— Ванъе! — Улиги и Сюэ Ичжи оба были поражены. Как получилось, что Хубилай лишился постоянного при себе удостоверения, но даже не пикнул?
— Его только что похитил Тин Цзюнь, — с легкой улыбкой пояснил Хубилай. — Как по-вашему, зачем он явился на этот раз? Чтобы спасти своего старшего соученика, убить меня или его истинной целью был побег узника? — Казалось, он вовсе не ждал ответа, а лишь пробормотал себе под нос: — Похоже, придется подыскать новый кусок хорошего нефрита для новой пайцзы, — после чего пришпорил коня и умчался прочь.
Вернувшись в резиденцию, Сюэ Ичжи сразу направился в кабинет к Хубилаю, и тот, казалось, ждал его там.
— Ты хочешь спросить, почему я позволил Фан Тинцзюню увести мою пайцзу, так ведь? — с улыбкой глядя на свиток в своих руках, спросил Хубилай.
Сюэ Ичжи не ответил. Он просто прислонился плечом к косяку двери, молча ожидая продолжения.
— Двадцать лет назад империя Сун решила объединить силы с нами, монголами, чтобы нанести решающий удар по империи Цзинь под Кайфэном. Тот поход получил всемерную поддержку всего ханьского народа по всей стране. Пожертвования исчислялись миллиардами, но беда в том, что ханьцы по природе своей слабы и робки. Раньше государственная казну зияла пустотой, а теперь обнаружились избыточные средства, и кое-кто при дворе подал идею: вместо того чтобы тратить эти деньги на войну с туманным исходом, не лучше ли пустить их на мирные переговоры. Тогда те, кто выступал за войну, спрятали эти сокровища и составили карту, которую передали на хранение человеку, занимавшему в ту пору самое высокое положение. Судя по всему, для Южной Сун настало время, когда эти деньги потребовались до зарезу. — Уголки губ Хубилая чуть изогнулись в улыбке, и он продолжил: — Последним местом, где следы этого клада терялись, была провинция Сычуань. За последние двадцать лет здесь, на чиновничьих постах в Сычуани, служили лишь четыре человека родом из Бяньцзина. Один скончался от болезни три года назад, второй пал в бою на поле брани, третий при загадочных обстоятельствах пропал без вести два года назад, а четвертый — это как раз тот бывший сычуаньский гарнизонный комендант из Чэнду, которого сегодня отбили. Три года назад Джамуха взял его живым на окраине Чэнду, а на этот раз я привез его сюда сам.
— Ты подозреваешь, что карта находится при них? — догадался Сюэ Ичжи, в чей голос прокралось понимание.
— Нет… — с улыбкой возразил Хубилай. — Карта у Тин Цзюня. Они были лишь последними из тех, кто участвовал в конвоировании, причем отвечали за разные участки пути. Без проводника, опираясь лишь на одну карту, отыскать сокровища в изрезанной горами Сычуани — задача не из легких даже для такого умницы, как Фан Тинцзюнь.
В ту же секунду Сюэ Ичжи все понял. Лицо его побелело:
— Тот, кого освободили… это подставная фигура, наш человек.
— Чжэбэ пробыл в тайном внедрении среди ханьцев более тридцати лет, наконец-то его умениям нашлось применение, — отложив свиток, с задумчивой улыбкой проговорил Хубилай.
— Зачем ты мне об этом рассказываешь? — с трудом выдавил Сюэ Ичжи, переводя взгляд на Хубилая.
Хубилай повернул голову и, глядя на Сюэ Ичжи, улыбнулся:
— Потому что я хочу, чтобы ты знал: Тин Цзюнь родился затем, чтобы стать нашим врагом. Между нами возможно лишь одно: борьба до смерти.
Слушая быстро удаляющиеся шаги Сюэ Ичжи, Хубилай опустил голову и с улыбкой обратился к изображенному на свитке юноше:
— Тин Цзюнь, вот это и есть приготовленная для тебя ловушка. Видишь ли, разве мы играем не превосходно? Забудь об Ичжи — он ведь даже не осмелился спросить, кто ты на самом деле.
http://bllate.org/book/29383/3569785
Готово:
