Он дошёл до лестничной площадки и, внезапно о чём-то вспомнив, резко обернулся. Гун Шуминь пристально, с горящим взглядом смотрел на него.
Ах, вот оно что.
Неужели всё это время, находясь рядом с Гун Шуминем, он чувствовал себя так, будто у него за спиной полыхает костёр, потому что тот безостенчиво пялился на него?
Гун Шуминь с самого начала положил на него глаз.
Чэнь Цзинси наконец вымолвил:
— Гун, в тот вечер, когда мы ходили в бар, ты собирался... хм... сделать со мной что-то нехорошее?
Поразмыслив с минуту, он подобрал не самое обидное выражение и задал вопрос.
Жэнь Цзинчэн говорил, что Гун Шуминь хотел воспользоваться им, пока он спал. Теперь, узнав о чувствах Гун Шуминя, Чэнь Цзинси находил его поведение вполне объяснимым.
Гун Шуминь переспросил:
— Нехорошее?
— Ну, например, подмешать что-нибудь, кхе... — Чэнь Цзинси никак не мог заставить себя продолжить. — У тебя было такое?
— Да как такое возможно?! С чего бы мне — с вами, брат Чэнь... — Гун Шуминь вытаращил глаза и яростно замахал руками. Вдруг его лицо переменилось, словно он что-то вспомнил, и стало неприятным. — Это что, кто-то вам наплевал в душу?
— Что?
Пренебрежение Чэнь Цзинси подействовало на Гун Шуминя подобно спичке в руках зажигальщика, мгновенно воспламенив его.
Спускаясь следом за Чэнь Цзинси по лестнице, он выглядел всё мрачнее.
Добравшись до нужного этажа, Чэнь Цзинси собрался было идти в приёмную генерального директора, но Гун Шуминь внезапно схватил его за руку и заставил обернуться:
— Брат Чэнь, не знаю, стоит ли мне это говорить, но... твой парень — далеко не подарок.
— С какой стати ты позволяешь себе оценивать других?
— Простите. Моя вина. — Гун Шуминь дёрнул руку назад, будто обжёгшись.
Он бросил на Чэнь Цзинси долгий взгляд и нажал кнопку закрытия дверей лифта.
Медленно смыкающиеся створки лифта прервали их молчаливый обмен взглядами.
В душе Чэнь Цзинси царил полный разлад.
Он совершенно не мог понять, было ли последнее предупреждение Гун Шуминя проявлением искренней заботы или злого умысла. Всё ещё находясь под впечатлением от неожиданного признания, он долго не мог прийти в себя.
Он не понимал, почему Гун Шуминь питает такую предвзятость к Жэнь Цзинчэну, с которым виделся всего раз в жизни. Однако после стольких лет знакомства Чэнь Цзинси прекрасно знал, что под холодной оболочкой Жэнь Цзинчэна скрывается горячее сердце, а его способность чувствовать чужие эмоции была тоньше, чем у кого-либо другого.
В итоге Чэнь Цзинси вернулся в приёмную с мрачным лицом, и его тяжёлая аура давила даже на Лян Пиншэна, который неторопливо попивал чай.
Не поднимая головы, Лян Пиншэн спросил:
— Что случилось?
Чэнь Цзинси и без того был не в духе, а Лян Пиншэн словно сам напробовался неприятностей, сунувшись под горячую руку. Чэнь Цзинси отрезал:
— Что значит «что случилось»?
— Ты чем-то расстроен?
Чэнь Цзинси не удержался от холодной усмешки:
— Лян Пиншэн, ты же слепой, откуда тебе всё знать?
Лян Пиншэн ничуть не рассердился. Сделав глоток чая, он неторопливо произнёс:
— Если хочешь, можешь выговориться мне.
— Не нужно.
Аромат только что заваренного Лунцзина наполнил комнату, разгладив раздражение Чэнь Цзинси и позволив ему немного успокоиться.
День выдался пасмурным, и полуприкрытые жалюзи погружали кабинет в полумрак, где всё тонуло в размытых серых тонах.
Лян Пиншэн сидел на рабочем месте у окна. На столе лежала недочитанная книга — должно быть, тот самый «Идиот», о котором он упоминал в прошлый раз. Он водил пальцами по шрифту Брайля, а под рукой стояла чашка с Лунцзином — самая обыкновенная чайная чашка с широким горлышком и размером с кулак, на гладких стенках которой цвели ветки сливы-мэйхуа, изящные и свежие.
Перед Лян Пиншэном аккуратно расположился чайный сервиз: здесь были и заварочный чайник, и чайная ложечка — ума не приложить, как он всё это сюда перетащил.
Вспомнив, что ему предстоит разбираться с ворохом проблем, в то время как Лян Пиншэн сидит здесь, читает и наслаждается чаем в своё удовольствие, Чэнь Цзинси почувствовал, как внутри закипает злость.
И тогда, махнув на всё рукой, он буркнул:
— Так и подмывает уволиться к чёртовой матери.
— И сколько ты проработал?
— Мне ещё во второй половине дня речь для выступления править, а я уже не могу на неё смотреть.
Лян Пиншэн отпустил шутку — невиданное дело:
— Хочешь, я побуду генеральным директором и послушаю твою репетицию?
— Звучит заманчиво.
— Но я же не вижу текст. — Лян Пиншэн перевёл разговор на изучение рельефно-точечного шрифта. — Кстати, Цзинси, ты начал учить Брайля? Не нужна ли тебе моя помощь?
Черт, он же в прошлый раз сжёг книгу, и теперь, даже захоти он учиться, учебников было не сыскать.
Только вот Лян Пиншэну об этом знать не положено.
Через силу сохраняя невозмутимость, Чэнь Цзинси отмахнулся:
— Не учил и не собираюсь.
— Ладно. — Лян Пиншэн закрыл книгу, вернул её на подставку и жестом пригласил Чэнь Цзинси подойти. — Хватит о учёбе, давай-ка я налью тебе чаю.
Чэнь Цзинси сел в кожаное кресло рядом с Лян Пиншэном и увидел, как тот привычным движением перелил чай из чахая в пиалу ровно на семь десятых объёма, после чего двумя руками протянул её ему.
— Не обессудь, чай уже остыл, — сказал Лян Пиншэн. — Пей что есть.
— Лунцзин? — Сам чайных листьев он так и не заметил.
— Угу. Клиент прислал.
Чэнь Цзинси осушил пиалу до дна. Его грудь переполняла горечь, и вместе с выпитым чаем она грозила вырваться наружу.
— Лян Пиншэн, — он замялся, словно чувствуя неловкость, и принялся оговариваться, что всё это лишь гипотетически: — Скажи, если... я говорю «если» вдруг окажусь перед моральной дилеммой, когда мне придётся выбирать, кому верить — моему близкому человеку или другому другу, с которым мы знакомы недавно, но который очень хорош собой и добр к людям, — кого мне выбрать?
— А что подсказывает интуиция? Кого тебе хочется выбрать?
— Понятия не имею, — ответил Чэнь Цзинси. — Словно мне завязали глаза, и я ничего не вижу.
Он вдруг вспомнил о положении самого Лян Пиншэна:
— Прямо как ты.
Лян Пиншэн понимающе улыбнулся:
— Я-то на твоём месте делать выбор не стал бы.
— А если всё-таки придётся? Каждый из них утверждает обратное, обвиняя другого в неправоте и злом умысле.
— А что будет, если не выбирать?
— Меня это изведет.
— Вот как, — протянул Лян Пиншэн. — Будь ты на моём месте, ты бы наверняка не стал притворяться дурачком и заминать дело.
— Именно так.
— Тогда забудь про то, кто и что говорит. Как ты сам их воспринимаешь? Какая мера в твоем сердце определяет их поступки? Воспользуйся собственной оценкой и сделай выбор. — Лян Пиншэн продолжил: — По правде говоря, слова человека тесно связаны с его сущностью. Лицемерная мать может безумно любить своего ребёнка, но в её общении с ним неизбежно будет присутствовать фальшь, потому что лицемерие пропитывает каждый её шаг. И пусть её любовь чиста, ребёнку всё равно достанется доля этой фальши.
Чэнь Цзинси совсем запутался:
— Лян Пиншэн, ты сейчас какую-то глубокую философию толкаешь?
— Разве глубокую? — Лян Пиншэн изобразил удивление и с улыбкой добавил: — Я же ещё не договорил. У лицемерной матери ведь не одно-единственное качество. Она может быть одновременно фальшивой и честной, холодной и безумной — люди вообще существа невероятно сложные.
— Лян Пиншэн, я всё равно не понимаю. Ты сам говоришь, что лицемерная мать любит ребёнка и любовь эта искренняя, так почему же она приносит в их отношения фальшь?
— Ну приведу пример. Предположим, у матери есть любовник. Слишком сильно любя ребёнка и боясь, что он узнает её неприглядную сторону, она изо всех сил пытается скрыть этот факт, ещё усерднее играя роль идеальной матери. Но правда обязательно всплывёт наружу, ребёнок обнаружит её тёмную сторону, и удар от этого будет не так страшен, как разочарование от того, что мать столько времени обманывала его. И что в итоге она оставит ребёнку? — спросил Лян Пиншэн. — На твоём месте как бы ты отнёсся к такой матери?
У Чэнь Цзинси загудела голова:
— О чём ты вообще? Лян Пиншэн, у меня в голове каша.
— Видимо, я и вправду заумничал, — пожал плечами Лян Пиншэн. — Что ж, считай меня просто NPC. Я буду сидеть здесь, жду, пока ты заглянешь ко мне снова, чтобы поделиться новыми озарениями.
— NPC... — Сравнение Лян Пиншэна совершенно не вязалось с его образом.
Чэнь Цзинси не удержался и фыркнул со смеху. Заметив, что он улыбнулся, Лян Пиншэн тоже расслабился и принялся убирать чайные принадлежности.
— Если тебе не хочется править речь на вторую половину дня, отправь её одному моему знакомому преподавателю. Он обучает детей с особыми потребностями и отлично владеет шрифтом Брайля.
— Угу.
Иногда Чэнь Цзинси искренне хотел отвесить себе пару пощёчин, ведь стоило ему увлечься беседой с Лян Пиншэном, как он тут же забывал про время, срочные дела и всю прочую суету реального мира, не говоря уже о какой-либо ненависти к нему.
Каждое движение Лян Пиншэна заставляло его забывать о злобе, и когда до Чэнь Цзинси доходило, в чём дело, он уже успевал вывернуть перед ним душу.
Видя собственную бесхарактерность, Чэнь Цзинси мог лишь корить себя, мысленно поклявшись, что в следующий раз — непременно в следующий раз! — он ни за что не поддастся на уловки Лян Пиншэна.
Отправив черновик речи для ежегодной конференции рекомендованному Лян Пиншэном преподавателю Брайля, он надолго застыл перед монитором.
Сидя на своём рабочем месте, кроме экрана компьютера, он видел лишь силуэт Лян Пиншэна, скрытый за перегородкой.
В памяти Чэнь Цзинси смутно всплыл пример с матерью, который привёл Лян Пиншэн. Он ломал голову над тем, откуда вообще у того в голове взялась такая история: неужели это был реальный случай из его собственной жизни?
Разве Лян Пиншэн хоть раз упоминал свою семью? Может, у него какое-то особенное происхождение? Если подумать, он ведь никогда не видел родителей Лян Пиншэна и понятия не имел, что за люди его родственники.
И почему в дневнике было написано: ненавижу Чэнь Сунхая, ненавижу Чэнь Цзинси? Неужели Дом Чэнь сделал ему что-то плохое?
Нет.
Всё дело было исключительно в слепой зависти Лян Пиншэна.
Лян Пиншэн и сам этого не отрицал — он завидовал.
Но ведь Чэнь Сунхай — известный на весь город Хуайхай филантроп, пожертвовавший миллиарды на строительство начальных школ надежды и ценивший талантливых людей, — разве мог он с кем-то враждовать?
И в то же время Лян Пиншэн утверждал, что в человеке добро и зло могут уживаться бок о бок. Что насчёт Чэнь Сунхая...
Чэнь Цзинси был готов вскрыть голову Лян Пиншэну, лишь бы посмотреть, что там у него на уме!
До чего же он всё-таки сложный человек!
Эх. Хватит об этом. Нужно подумать о планах на завтра.
Ему предстояло свериться с бухгалтерскими книгами Лян и навестить Кан Сици.
За последние десять лет Чэнь Цзинси большую часть времени провёл в армии. Дисциплина принимала решения за него, цели задавали чёткое направление, а делить людей и вещи на своих и чужих можно было по первому приказу командования.
Теперь же, демобилизовавшись и вернувшись в город Хуайхай, где во всём приходилось полагаться лишь на собственное суждение, он понял, как это чертовски трудно.
http://bllate.org/book/29359/3565831
Готово:
