Глава 1. Угорь в мутной воде
Северная Великая Пустыня. Армии вели ожесточенные бои уже несколько месяцев, и из ставки войск Великого Юн непрекращающимся потоком летели донесения о победах.
Ближе к линии фронта в плотный песчаный грунт был вбит главный командирский стяг. На грубой ткани бушевал выписанный размашистым, мощным почерком единственный иероглиф — Хо. В этих краях круглый год заунывно выл ветер, полотнище трепетало, разворачиваясь налетавшими порывами, и сквозь эту борьбу со стихией проступала какая-то неукротимая, не поддающаяся описанию сила духа.
Сразу после полудня солнце палило сильнее всего, и ветер, набирая мощь, яростно завывал над барханами. Но издалека человеческие голоса умудрялись заглушать даже стонущие порывы ветра, примешивая к ним звонкий лязг металла. Солдаты Великого Юн отчаянно рубились с тюрками; воины Юн понимали куда отчетливее: эту битву вот-вот удастся выиграть.
В народе говорят: по аромату пудры и румян узнают женщину; легкое благоухание орхидеи принадлежит благородной девице из внутренних покоев; простой свежий запах камелии — деревенской девчонке; а резкий, обжигающий до рези в носу смрад исходит от уличных шлюх. На поле же боя все до единого ослепленно жаждали крови, их глотки рвались от криков так, что на шеях вздувались узловатые вены, и различить воинские звания можно было лишь по доспехам.
Посреди толпы сражающихся солдат двигался крупный вороной конь с подкованными железом копытами, оставлявший глубокие и мелкие следы. Лицо сидевшего в седле мужчины выглядело суровым и непреклонным; даже при нахмуренных бровях от него исходило не столько злобное, сколько внушающее трепет и грозное ощущение мощи — в нем не было ни капли подлой или коварной фальши.
На нем были темно-золотые доспехи, а нагрудное зеркало отражало слепящий свет, делая фигуру еще более заметной. В разгар напряженной схватки, когда тетива натягивалась до предела, на его руке развевался ярко-синий шелковый платок, трепетавший на ветру с той же властной горделивостью, что и знамя главнокомандующего.
Сражавшийся в самом авангарде молодой мужчина в серебристо-серых доспехах из-за забрызгавшего лицо лица частично скрывал свою природную привлекательность. Жажда убийства в нем бурлила с силой сдвигающих горы и осушающих моря волн, выплескивая наружу до последней капли всю его молодецкую доблесть.
На его руке тоже был повязан платок, но ярко-красный. Среди унылого моря желтого песка он выглядел невероятно притягательно, придавая холодному блеску доспехов живое, горячее дыхание. Раздался влажный звук «плюх» — меч вошел в чью-то утробу, орошая всё вокруг брызгами крови и источая мерзкую липкость распоротых внутренностей. Когда клинок выдернули, налетевший ветер тотчас облепил его налипшим песком, отчего лезвие на вид стало толще добрых пол-дюйма.
И без того ожесточенная сеча на миг затихла от этого удара: оказалось, насквозь пронзили вражеского тюркского военачальника. В схватке с бандитами в первую очередь ловят главаря; стоило потерять предводителя, как его воины и командиры сами собой растерялись на добрых семь частей из десяти. Но нашелся кое-кто еще более кровожадный: этому тюркскому военачальнику тем же ударом с плеч срубили голову.
По Сайбэю ходили упорные слухи, что молодой генерал из семьи Хо династии Юн страстно любит кромсать и срубать человеческие головы. В любых сражениях, больших и малых, он непременно забирал головы вражеских командиров и неизменно выставлял их напоказ. И вот теперь свежая, теплая голова, словно кровавый мяч, болталась у него на седле так буднично, будто к нему была приторочена какая-нибудь нефритовая подвеска.
Ветер в этих северных краях не утихал ни на миг, а вот желтая пыль поутихла, но полностью ее не сдувало — поднявшийся ветер размешал лужи крови, превратив землю в сплошное месиво грязи. Командир был мертв, и остатки разбитого войска ясно видели, что исход предрешен: те, у кого ноги еще были целы, поодиночке и целыми группами бросились наутек.
Победа! Главнокомандующий взмахнул рукой:
— Взять пленных и возвращаться в лагерь!
Стоило отдать приказ, как раненые, измотанные и те, кто едва не расстался с жизнью, разом затянули глотки, чтобы выплеснуть остатки боевого пыла. Кто бы мог подумать, что повязанный красным платоком заместитель командующего поступит иначе: сжав губы и не говоря ни слова, он яростно пришпорил коня и помчался преследовать беглецов.
— Хо Линьфэн! — рявкнул главнокомандующий, но это не вернуло беглеца. — Стоять! — последовал второй окрик, но тот уже превратился в точку — фигура удалилась настолько, что от нее остался лишь едва заметный силуэт.
Копыта топтали кровь. Хо Линьфэн преследовал врагов на протяжении семи-восьми ли. Держа в руке меч, он слушал, как мерно подпрыгивает на седле голова, создавая жутковатую иллюзию жизни. В поле зрения показалась жалкая кучка разбитых воинов — всего тридцать четыре человека. Заметив погоню, они переглянулись, о чем-то быстро сговорились и остановились, решив принять последний бой спиной к воде.
Хо Линьфэн натянул поводья в тридцати шагах от них. Похоже, от быстрой езды он порядком разогрелся, потому что единым движением сорвал шлем, обнажив густые капли пота и собранные в высокий хвост волосы, которые тут же осветило солнце. Он утер лицо, размазав по вискам кровь, от которой разило удушливым смрадом.
Обреченные солдаты, доведенные до последней черты, вскинули сабли над головами, и сердца их рухнули вниз:
— Вперед! Убей их!
Но в их глазах читалось лишь одно: Я готов умереть.
Хо Линьфэн смотрел на них взглядом палача, глядящего на покойников. Легким прыжком он оторвался от седла, носком сапога оттолкнулся от конской головы — он прекрасно знал, что чем позже вернется, тем сильнее рассвирепеет этот главнокомандующий, а потому действовать нужно было быстро.
И тогда он продемонстрировал нечто запредельное, пустив в ход смертоносный прием с самого первого удара. Взметнувшиеся золотые искры подняли в небо тучи желтого песка, он обрушил на врагов мощь в тысячу цзиней и, подобно явившемуся из преисподней Яньлуо, в мгновение ока скосил все жизни вокруг. Кроме воющего ветра, ничто живое больше не издавало звуков — он вырезал их до единого.
Над просторами Великой Пустыни пронесся свирепый порыв ветра. Секунду назад здесь еще звучали крики живых людей и их хриплые вздохи, а в следующую — мертвецов уже засыпало желтым песком. Развернув коня, он поскакал обратно, оставив позади даже кости, которые пустыня поглотила без следа.
Натягивая поводья по дороге в лагерь, он не мог не объезжать усеянное трупами поле боя. Хо Линьфэн придержал коня и затянул унылую мелодию — тяжелую и скорбную, безымянную песнь о погибших. После каждого сражения, победного или нет, он неизменно напевал этот мотив, чтобы утешить белые кости и одинокие души павших воинов.
Закончив песню, он вихрем влетел в лагерь. Издалека заприметил перед палатками грозную фигуру главнокомандующего. Мелкие сошки поджидали у входа; ухватив его за ноги, они стащили парня на землю со словами:
— Ай! — он комично вздохнул, позволяя конвоирам доставить себя прямо к палатке лицом к железной маске командующего.
— Подчиненный готов понести наказание, — первым делом признал он вину, выпрашивая снисхождения, а затем добавил оправдание: — Подчиненный больше никогда так не поступит.
Главнокомандующий Хо Цзинхай, кровный брат Хо Линьфэна, был невозмутим, как подводный риф, и неколебим, как скала:
— Будучи заместителем командующего, неужели ты не знаешь правила: не преследуй отступающего врага до самого конца?
Раскаяние не помогло, торговаться было бесполезно:
— За пренебрежение приказами вышестоящего командования — шестьдесят ударов палками по воинскому уставу.
Раз дело зашло так далеко, Хо Линьфэну оставалось лишь безропотно принять наказание. Впрочем, если бы ему пришлось выбирать заново, он всё равно бросился бы в погоню за остатками врагов. Он с детства читал военные трактаты, а в тринадцать лет впервые ступил на поле боя; к сегодняшнему дню на его счету было куда больше отнятых жизней, чем съеденного зерна, а раз уж решился преследовать — хватит смелости и ответить за содеянное.
Хватка ослабла, доспехи сняли, одежду сорвали, обнажив крепкое, покрытое пересекающимися шрамами мускулистое тело. Он лег ничком, ожидая ударов. От первых десяти ударов выступили красные следы, к тридцатому спина вздулась холмами, а когда завершился шестидесятый удар, мышцы и плоть наверняка превратились бы в месиво, если бы не защита внутренней энергии ци.
Хо Линьфэн не издал ни единого стона от боли, но затаил обиду, исподтишка бросив на Хо Цзинхая злобный взгляд.
Эта жестокая сеча длилась целых полгода, то затихая, то возобновляясь, а число убитых и раненых не поддавалось исчислению. Получив весть о победе, в ту же секунду гонцы помчались во весь опор к сыну Неба великого Юн докладывать, что мятеж на окраинах подавлен. Император, ознакомившись с донесением, наверняка снова отправит вестника с обещанием щедрых наград.
Оставалось только ждать, торопить было бессмысленно. Прежде Хо Линьфэн рычал в багряных песках подобно оскалившемуся тигру, а теперь, когда наконец воцарился мир, он мгновенно превратился в ленивого праздного гуляку. Три дня он нежился в своей палатке, расхаживая с голым торсом и заставляя прислугу бегать так, что у младших солдат едва не отнимались ноги.
Когда раны наконец покрылись корочкой, он соизволил одеться в повседневный наряд глубокого синего, почти черного цвета, с запахом на правую сторону, узкими рукавами и узорчатой тесьмой по краям, дополненный темным головным убором. Приведя себя в порядок, он вполне оправдывал звание стройного и прекрасного, как нефритовое дерево на ветру.
Покинув палатку, он отправился на поиски Хо Цзинхая:
— Старший брат! — гнев от выговоров и побоев уже прошел, и он обратился к нему с ласковым прозвищем, радостно вскочив в седло. — Возвращаемся в город!
Братья во весь опор доскакали до городских стен. Жители столицы толпами высыпали им навстречу, празднуя победу с таким ликованием, словно справляли свадьбу. Хо Линьфэн устал от светских любезностей:
— Старший брат, я поскачу вперед, — бросил он, натягивая поводья и оставляя брата позади, и помчался вихрем.
Просторный Сайбэй раскинулся широко, но внутри городского кольца дома теснились плотно друг к другу, а длинная улица казалась бесконечной.
— Но! — на широкой улице Хо Линьфэн осадил коня.
Три ступени из серого камня, красные столбы и резные карнизы. Дежурный стражник сложил перед ним руки в приветствии; Хо Линьфэн ответил тем же и шагнул в эти широкие ворота солидной усадьбы.
Над входом красовалась черная деревянная доска с надписью: Резиденция маркиза Динбэя.
В караульной у входа выглянул седовласый старый управляющий:
— Ох! Молодой господин не ранен, старому слуге нужно сходить в храм возблагодарить богов за исполнение обета!
Хо Линьфэн шел размашистой походкой. Услышав окрик, он обернулся с видом легкомысленного забияки, готового подзадорить или наябедничать:
— Шестьдесят палок сошли корочкой только сегодня, старший брат лично надзирал за поркой.
Дальнейших слов он уже не расслышал: пройдя через передний двор, он замер, привлеченный видом пейзажа у открытой галереи. Огромное дерево магнолии только-только распускало бутоны, источая жизненную силу, а его верхушка касалась кронштейнов крыши. Налюбовавшись магнолией, он вошел в парадный зал, сразу свернул в боковую дверь и так толкнул тяжелую портьеру, что она еще долго покачивалась взад-вперед.
Слуги, подметавшие и поливавшие землю, завидев его, бросали работу и почтительно выкрикивали: молодой господин. Какая-то пожилая матушка охнула:
— Ай-яй-яй! — и прежде чем ее привычное причитание вроде «маленький предок» сорвалось с губ, он уже скрылся из виду. Старушка принялась оглаживать грудь и тереть ладони: — Совсем стара стала, глаза совсем ослепли!
Поместье маркиза было глубоким и обширным; главный зал скрывался от посторонних глаз вернее, чем старшая молодая госпожа в богатом доме. Перешагнув еще один порог, Хо Линьфэн взглядом опередил шаги и вихрем влетел внутрь.
— Отец! — дверь была распахнута нараспашку, звук не задерживался, и его окрик донесся до каждого угла: — Отец, я вернулся! — заметив главу семьи, он добавил уже почтительно.
В зале тяжелый узорчатый ковер полностью заглушал стук сапог, а из бронзовой курильницы в форме жабы тонкой струйкой вился дымок, поднимаясь из четырех отверстий так, будто жаба собралась вознестись на небеса в обличье бессмертного. На главном сиденье в нанмуском ланцете лежало несколько брусков качественного воска и кусок шкуры с оленьей шеи, предназначавшиеся для чистки мечей.
Рядом со столом прямо сидел мужчина в кресле, источая добрую треть вальяжности и оставшиеся семь-восемь частей неподдельной строгости.
На нем было темно-черное одеяние, подпоясанное кушаком с индиговой каймой. Сбоку на поясе покачивалась нефритовая пластина на шнуре с чуть растрепанным алым узлом. Его одежда была безупречной, а сам он — человеком выдающимся: окладистая борода на подбородке, выступающие брови и переносица, в которые были вплавлены глубокие, пронзительные глаза, и густые черные волосы, собранные в высокий изысканный головной убор, который как нельзя лучше подчеркивал его высокое положение.
Этому мужчине было за сорок, и являлся он отцом Хо Линьфэна — Маркизом Динбэем по имени Хо Чжао.
Хо Чжао чистил драгоценный меч, даже не подняв глаз. Он не стал разглядывать, насколько исхудал его младший сын, и не поинтересовался характером его ранений.
— Говорят, — его взгляд был холоден и глубок, как лезвие меча, а голос звучал низко, подобно колоколу, — ты снова нарушил воинский устав?
Хо Линьфэн первым делом уселся на стул, прислонившись спиной к опоре. Проигнорировав вопрос, он откинул крышку небольшой шкатулки: внутри аккуратными рядами были уложены бобовые лепешки, тушеные груши и засахаренные лепестки цветов.
— Старший брат слишком консервативен. То, что отступающего врага не следует преследовать до конца — правда, но ведь силы были неравны, и грех было упускать шанс развить победу.
Положенные приличия он соблюл, и лишь после этого отправил в рот кусочек тушеной груши.
Стоило вспомнить о ком-то, как тот и явился: Хо Цзинхай вернулся с некоторым опозданием. Он тоже не стал с порога звать отца, а просто отдал положенный поклон, занял свое место и приступил к докладу о военной обстановке.
Хо Линьфэн жевал засахаренные лепестки, сладость которых пропитала горло, и запил их щедрым глотком соленого чая. Бросив взгляд поверх чашки, он случайно заметил в приоткрытой боковой двери кругленькое личико. В мочках ушей покачивались жемчужные подвески, делая лицо еще круглее — это была Мэйцзы, служанка госпожи.
Да она же звала его! Поставив чашку, он тихонько ускользнул и через боковую дверь вышел во внутренний дворик:
— Мэйцзы, меньше ешь сладкого! — поддразнив девчонку, он прошел через лунные ворота. На столбах лунной арки висели переплетенные веревочками колокольчики; он подпрыгнул и задел их рукой, заставив весело зазвенеть.
Мэйцзы прикрыла рот рукой:
— Это госпожа специально для вас повелела их повесить, другим и прикасаться не велено.
Хо Линьфэн удивился:
— Мне уже двадцать три года, а мне всё еще колокольчики для забавы вешают?
Мэйцзы улыбнулась:
— Вовсе нет. Госпожа беспокоится, вот и подумала, что если вы увидите колокольчик, то непременно подпрыгнете и заденете его, — ее палец указал в сторону внутренних покоев. — Услышит госпожа звон — и сразу поймет, что вы домой вернулись.
Колокольчик еще продолжал крутиться, наполняя сердце Хо Линьфэна теплом. Он вихрем влетел во внутренний двор, где слуги у входа в молельню торопливо проводили его внутрь. Громко кричать перед ликами святых возбранялось, поэтому он понизил голос и окликнул:
— Матушка!
Госпожа Бай из семьи Хо в молодости была первой красавицей, и хотя годы наложили на нее свой отпечаток, она походила на нефритовую шпильку в волосах, чья истинная ценность с годами лишь ярче проступала сквозь патину. Она обернулась, вмиг сбросив с себя невозмутимую маску главы женской половины дома, и поспешно поднялась с циновки, завидев сына.
Перед ней возвышался алтарь с изваянием Будды, но Хо Линьфэн говорил всё, что взбредет в голову:
— Мама, я же одержал полную победу, зачем ты до сих пор бодхисаттве молишься?
Госпожа Бай прикрыла ему рот шелковым платком:
— Ты либо со старшим братом задираешься, либо перед бодхисаттвой сквернословишь.
Попридержав ему рот, она слегка отодвинула руку и бережно обхватила щеки Хо Линьфэна:
— Неужели на войне пайка не хватало? Как же ты так сильно исхудал?
Хо Линьфэн ответил:
— Если наешься досыта, конь везти не станет, а на пустой желудок и врага рубить споро.
Материнское сердце сжалось от жалости, и хотя до времени ужина было еще далеко, она, никого не слушая, велела накрыть роскошный пир. Хо Линьфэн остался с матерью, и какие бы шутки или жалобы ни слетали с его губ — всё сходило ему с рук. Но стоило госпоже Бай заикнуться о том, чтобы посмотреть его раны, как он мгновенно «смазал пятки салом» и дал деру.
Ему принадлежал отдельный внутренний двор. Не появляясь дома несколько месяцев, он решил с порога проверить, не распустились ли слуги в его отсутствие, и тихонько заглянул внутрь — всюду царил идеальный порядок, дворы и дорожки были чисто подметены.
— Молодой господин! — раздался внезапный возглас. Обернувшись, он увидел своего личного слугу Ду Чжэна.
Ду Чжен был невысок ростом, сухощав, словно щепка. Хо Линьфэн был младше его на два года, но когда-то спас ему жизнь.
— Молодой господин! Молодой господин! — выкрикнув три раза подряд, он сбился с дыхания, но продолжал по-дурацки и простодушно ухмыляться: — Молодой господин, хе-хе.
Эта глуповатая ухмылка заставила Хо Линьфэна почувствовать легкое головокружение. Он развернулся и пошел обратно в комнату, снял меч и без всяких церемоний повалился на небольшую тахту. Ду Чжен уселся на колени у края тахты и принялся разминать ему ноги — мышцы у Хо Линьфэна были твердые как железо, так что сам он ничего не чувствовал, а вот грубые руки Ду Чжена покраснели первыми.
— Молодой господин, а эта битва была славной? — поинтересовался Ду Чжэн.
Хо Линьфэн ответил:
— Когда речь заходит о защите простого народа и отнятии человеческих жизней, о какой сладости тут говорить?
Его лицо вновь стало серьезным, а в глазах проступило нечто тяжелое, устоявшееся. Вся мальчишеская игривость исчезла: перед нами был уже не тот, кто шутливо препирается с отцом и братом и ластится к матери, а облаченный в красную повязку Генерал Хо, пролетающий бурей сквозь пески.
— Наступил мир, — бросил он взгляд на пейзаж за окном. — Большего и не нужно, теперь всё хорошо.
Уже вечерело. Высокие служанки, зажигая ароматические палочки, изящно покачивали подолами длинных платьев, разнося по комнатам огоньки. Слугам-мужчинам с их грубыми руками такое было не под силу — стоило им пройти и половины галереи, как тлеющая палочка неизменно гасла.
Добравшись до беседки по четырем углам сада, они зажгли яркие марлевые фонари, поставили кипятить воду для чая, а прежде чем разливать ее по чашкам для хозяев, спешно удалились. Хо Линьфэн скользнул взглядом по ухоженным рукам с накрашенными хной ногтями, переворачивая страницу книги:
— У меня в комнате зажигать не нужно, — лениво бросил он приказ, давая понять прямо и обиняком, что не желает чужого вмешательства в свой покой.
Служанку звали Баоюэ, и она мягким, вкрадчивым голосом отозвалась:
— Госпожа велела мне обойти всё как следует. Если я потревожила изысканный досуг молодого господина, пусть он не гневается.
Ушла бы себе молча, зачем же заводить разговор? Хо Линьфэн махнул рукой:
— Больше не надо. Занимайся своими делами.
Баоюэ, приподняв подол платья, зашагала прочь, покачивая бедрами в той самой плавной манере, которая выдавала в ней избалованную девчонку.
— Молодой господин, — материализовался из ниоткуда Ду Чжэн, поднося чай и придвигая ближе марлевый фонарь. — Хе-хе.
На его простодушном лице редко проступал такой хитрый блеск. Хо Линьфэн поморщился:
— Чего ты целыми днями глупо ухмыляешься?
Ду Чжэн тут же доложил:
— Близится радостное событие, оттого я и улыбаюсь.
Он не терпелось побыть вестником добрых вестей и пододвинулся ближе:
— Слышал от Мэйцзы, что госпожа уже давно освободила Баоюэ от тяжелой работы, дарит ей заколки и нефриты, намереваясь сделать ее наложницей молодого господина!
Для юноши из благородной семьи завести одну-две приглянувшиеся служанки еще до женитьбы было обычным делом. Хлоп! Хо Линьфэн захлопнул книгу и, потягиваясь, оттолкнул Ду Чжена локтем. Какая скука, какая радость в том, чтобы заводить наложницу? Поразмыслив, он решил, что от нее разве что польза будет — станет зажигать фонари, да и только.
Хо Линьфэн вернулся в комнату. После окончания битвы его истинная ци никак не могла успокоиться, бурля внутри тяжелым комком, и он попросту задул по пути все свечи. Ду Чжен шел следом, морща веки:
— Молодой господин, зачем же вы потушили… — до него, похоже, дошло, и его веки натянулись от удивления: — Вам что, Баоюэ не нравится? А как насчет Бицзань? Мне кажется, Ваншэн тоже ничего…
Дзынь! Резная деревянная дверь слегка задрожала — Хо Линьфэн закатил капризную истерику. Ду Чжен больше не смел раскрывать рот; он притащил круглую циновку, примостился прямо у двери, сел, скрестив ноги, спрятал руки в рукава и принялся тихо и мирно нести ночную вахту.
Он украдкой думал: лишь бы его господин не положил глаз на Мэйцзы. Мэйцзы — он сам на нее виды имел…
Хо Линьфэн понятия не имел, о чем думает его слуга. Валяясь в постели, он чувствовал непривычное неудобство от скользящей шелковой подушки. В армейских палатках царила спартанская простота: жесткие деревянные топчаны, грубые конопляные матрацы, а чем набиты подушки — неизвестно, какой-то шелухой. Во время ожесточенных боев порой даже доспехи не снимали, заваливаясь спать мертвецким сном.
Пару-тройку месяцев они стояли лагерем прямо посреди Великой Пустыни. Ночью разжигали костры, и воины жались друг к другу в поисках тепла. Лечь было нельзя — среди ночи могло занести песчаной бурей, поэтому они сидели парами, прикрываясь счетом щитов: было и холодно, и горько.
Вспоминая об этом, Хо Линьфэн внезапно приподнялся на локте. Обмотавшись узорчатым шелковым одеялом, он откинул полог: вокруг царила непроглядная, бездонная тьма, в которой не мерцало ни единого огонька. Он подумал: не пора ли ему завести верного спутника? Чтобы в такой вот час этот человек прижался к его груди, слушал его рассказы и поправлял сбивающуюся подушку?
В его голове и в сердце тоже было темно и пусто, без каких-либо четких очертаний или живого лица. Он лишь точно знал: Баоюэ не годится, Бицзань тоже, Ваншэн — тем более. А Мэйцзы… эта круглолицая его только объедать будет, какая из нее пара… Ему хотелось кого-то такого, кому ему хотелось бы всё рассказать самому.
Как выглядел этот человек, на краю ли света он находился или за дальними морями, будет ли он засыпать от его рассказов, прикрыв глаза, или нежно вымолвит: «Маленький маркиз» — Хо Линьфэн не имел ни малейшего понятия.
Беспокойство от сытой жизни утомляло. Он опустил полог, сквозь тонкую нижнюю одежду проверил раны и решил про себя: как только корочки отпадут, он вернется в армию.
Хо Линьфэн тщательно залечивал раны, не занимаясь ничем, кроме обсуждения дел с Хо Чжао и Хо Цзинхаем, в остальном же ведя праздный образ жизни. Сперва его глаз положился на дерево магнолии: он лично срезал ветку и пересадил в свое поместье. Выбравшись на улицу, он столкнулся у увеселительного квартала с солдатами, получившими увольнительную, и закатил пир горой, заставив музыкантов играть походные песни, пока они пили вино битый час.
Дежурный слуга сменился на посту:
— Ох и винный же дух, какой непутевый посмел… — издалека почуяв запах, а приблизившись, он от ужаса прихлопнул ладонью рот: — Молодой господин, это вы! Я сейчас же велю приготовить кислый суп протрезветь!
Хо Линьфэн бросил:
— Я вовсе не пьян, не нужно мне протрезвляться.
Он осушил три больших кувшина, но глаза его сияли чистотой, словно два глубоких родника. Направившись в комнаты во внутренних покоях, он застал госпожу Бай, которая поманила его к себе, словно маленького ребенка. Он притянул табурет, уселся рядом и признался:
— Мама, я выпил немного вина.
Госпожа Бай прикрыла лицо платком, задохнувшись от исходивших от него паров, но снова поманила его:
— Баоюэ, свари молодому господину миску кислого супа.
Хо Линьфэн не стал отказываться. Сцепив пальцы в замок, он поглаживал большой палец указательным, и от этих движений кожа на руках успела разогреться. Помешав суп, он сделал глоток — и даже легкое движение уголков его глаз выглядело так, будто от него потребовали великих трудов.
— Киислый суп, а на вкус совсем не кислый, — протянул он, глядя на Баоюэ.
Та стояла рядом, в розовато-лиловом платье, с порозовевшим от смущения лицом, и под его насмешливым взглядом щеки ее вспыхнули еще ярче.
Сделав всего один глоток, он поднялся:
— Твой суп недостаточно кислый, пресный и безвкусный. Больше можешь не варить, приходи только зажигать фонари.
С этими словами он перевел взгляд на разочарованное лицо госпожи Бай:
— Мама, раны мои зажили, завтра утром я возвращаюсь в лагерь на тренировки.
Действовал Хо Линьфэн решительно. Сказано — сделано, вернувшись к себе, он тут же принялся за сборы. Одежда, тканевые носки — всё было быстро уложено в узелок. Заметив, что половина окна приоткрыта и в комнату льется лунный свет, он подошел к затворенной створке и при свете принялся протирать меч Цзюэмин — свое главное сокровище.
Раздались шаги: Ду Чжен снова пришел нести ночную вахту, а следом за ним послышались более легкие шаги — чьи именно, разобрать было трудно.
— …Не смеет она злиться, с чего бы ей злиться? — донесся шепот Мэйцзы, сопровождаемый поддакиванием Ду Чжена: — Бицзань и остальные над ней только смеются. Странно, им даже кислый суп варить не доверяют, куда им до Баоюэ.
Ду Чжэн заметил:
— Молодой господин сказал, что не кислый, Баоюэ должна была целую плошку уксуса подать!
Оба захихикали, прикрывая рты рукавами, и радостно зашептались под окном.
Закончив протирать клинок, Хо Линьфэн выглянул наружу:
— Вы еще долго будете языками чесать? Если нет тем для болтовни, я ложусь спать.
Ду Чжен испуганно откинул голову назад. Круглое лицо Мэйцзы вспыхнуло пуще прежнего: болтать о всякой всячине у стен господских покоев да еще и быть пойманным самим хозяином — это же прямо беда…
В голове Хо Линьфэна промелькнула озорная мысль: вид у этой парочки был точь-в-точь как у застигнутых на месте преступления любовников. Но говорить вслух этого не следовало — вздумай он пошутить, как Мэйцзы не прошло бы и часа, как бросилась бы в пруд топиться.
— Больше нет слов? — спросил он, махнув рукой. — Тогда расходитесь, я устал.
http://bllate.org/book/29138/3541421
Готово:
