Видя, что Балу перевел дух, Оминос негромко добавил:
— Но в одном ты ошибся.
Балу озадаченно переспросил:
— М?
Оминос опустил рессторы, скрывая бурлящие в глазах эмоции, и тихо произнес:
— Это не вместилище.
Это никогда не было вместилищем для заклятия — лишь его проводником. Тем самым «проводником», который он сотню лет назад вручил человеку собственноручно.
---
Балу напоминал юного зверя, выросшего на воле в лесных дебрях. Он видел жестокость джунглей, но не ведал о куда более коварном и изворотливом мире людей, поэтому был одновременно настороженным и доверчивым, смышленым и наивным.
Когда-то Оминос был таким же наивным, как Балу сейчас, только гораздо глупее.
Впервые покинув Илия, чтобы даровать людям благословение, он встретил Отиса — тогда еще маленького нищего, у которого даже не было имени. Оминос наблюдал, как мальчишка скитался в поисках подаяния, пока столичные вельможи, купавшиеся в роскоши, не выказывали ни капли сострадания к беднякам. Мальчик часто возвращался ни с чем, а порой его жестоко избивали, если он, будучи чумазым, случайно задевал кого-то из знати.
Тогда Оминос впервые увидел любимцев этого мира — людей. Он долго следовал за тем нищим, наблюдал, как тот отчаянно борется за жизнь и помогает тем, кто был еще меньше и слабее его.
Оминос решил, что это и есть те самые добродетельные люди, о которых рассказывали в Илия. И когда однажды мальчик снова накликал на себя гнев дворянина и ему грозило лишиться рук, Оминос вмешался и спас его. Он назвал его Отисом, надеясь, что тот добьется успеха в будущем.
И Отис действительно преуспел. Осененный божественным благословением, он быстро прославился тем, что его молитвы были необычайно действенны, и вскоре стал самым молодым жрецом в истории. В тот вечер, когда его посвятили в сан, он своими руками вырезал маленькую статуэтку божества и подарил Оминосу.
Спасая Отиса, Оминос не раскрыл ему своей истинной сущности, лишь помогал под видом добросердечного дворянина. И вот теперь мальчик вручил ему статуэтку божества. Даже самый набожный епископ не рискнул бы просто так дарить кому-то изваяние бога — это считалось бы кощунством. Но глупое Божество лишь по-глупому радовалось такому подарку и, в своей наивности, превратило статуэтку в защитный артефакт, вернув его Отису.
Теперь же эта статуэтка, символ веры и божественного покровительства, стала проводником для Магического массива.
Как нелепо: подарок, который он бережно освятил и наделил своей божественной силой, обернулся против него самого, став его темницей.
---
Балу не понимал смысла последних слов Оминоса и не знал, что эта грубо сработанная статуэтка значила для него. Поэтому он сбитый с толку следовал за Оминосом обратно, в ту самую комнату на верхнем этаже. Казалось, даже сама атмосфера вернулась к тому состоянию, в котором была при их первой встрече.
Балу решил проявить инициативу:
— Эй, Оминос, почему ты сказал, что статуэтка не была вместилищем? Я ведь отчетливо видел на ней следы гравировки Магического массива, да и стоило мне разбить ее, как ты появился.
Оминос молчал.
Поразительно. Вечно он затрагивает самые больные темы.
Не обращая внимания на вопрос Балу, он спросил:
— Как думаешь, я сильно изменился после того, как выбрался?
Балу с преувеличенным вздохом протянул:
— Да уж, перемены налицо!
Однако, вспомнив холодную отчужденность и пресыщенность миром, которые он ощутил от Оминоса при первой встрече, он засомневался:
— Хотя... в общем-то, не такие уж и сильные.
— А кто, по-твоему, лучше: я прежний или я нынешний?
— Ну... — Балу чуть не разрыдался. — Не надо меня прижимать к стенке, я просто спросил!
— И тот, и другой хороши? — неуверенно предложил Балу.
— А если бы тебе пришлось выбрать?
Балу мысленно взмолился: «Я был неправ! Не стоило заговаривать с такой важной шишкой, когда у него плохое настроение». Но, столкнувшись с настойчивым взглядом Оминоса, он осторожно ответил:
— Сейчас от тебя веет величием истинного мастера, но только что ты казался более... живым. Думаю, тот, прошлый, мне нравился больше.
Оминос тихо повторил:
— Более живым?
Балу отчаянно закивал, надеясь, что старший прислушается к его мнению и перестанет излучать такой ледяной холод. После того как Оминос в двух словах объяснил, как разрушить Магический массив, он окончательно убедился, что перед ним скрывающий истинную мощь великий мастер — или же чудовище, способное повергнуть мир в хаос. В любом случае, холодное выражение лица этого человека пугало гораздо сильнее, чем прежде.
Оминос наконец перевел взгляд на Балу и тихо произнес:
— К чему живость тому, кто одной ногой в могиле?
Не дожидаясь возражений, он добавил:
— Я понял, в чем суть этого массива.
Балу удивился:
— А? Мы так быстро сменили тему?
Балу нахмурился:
— И в чем же его суть? Почему ты стал таким холодным, как только вышел? Что ты там пережил?
Оминос усмехнулся:
— Холодным? Возможно, кто-то очень хотел, чтобы я стал именно таким.
Балу нахмурился еще сильнее:
— Зачем им это? Они не боятся, что если ты утратишь человечность, то начнешь без разбора убивать всех вокруг?
Оминос коротко рассмеялся, и в изгибе его губ читалась горькая ирония.
— Тот, кто равнодушен, не обязательно станет устраивать резню, — объяснил он юноше, еще не познавшему коварство людских сердец. — Месть и убийство требуют эмоционального подпитки — гнева или ненависти. А человек, лишенный чувств, не способен ощутить ничего из этого. Они словно заперты в вакууме: в неведении и бесчувствии. А когда уходит даже желание жить, они неизбежно движутся к финалу — к смерти.
Балу пробрала дрожь. Он вспомнил, какой отстраненностью от мира веяло от Оминоса, когда они только встретились, и ему стало не по себе. Если бы он не нашел это место, Оминос, возможно, вскоре покончил бы с собой, просто потому что жизнь потеряла всякий смысл. И тот, кто стоял за этим, не потратив ни единого солдата, избавился бы от опаснейшего врага.
Глядя на горькую улыбку Оминоса, Балу почувствовал: этот человек должен пылать ненавистью, но проклятый массив отнял у него даже способность ее ощущать.
Солнечный свет проникал в комнату, и лицо Оминоса казалось еще более святым. Но тепло этого солнца не могло согреть ледяную ауру, окутывавшую его.
Балу становилось все тоскливее от мысли, почему такой выдающийся человек должен проходить через подобные страдания. В какой-то момент ему показалось, будто вокруг Оминоса клубится черный туман — он обвивал его, словно пытаясь утащить в бездну.
Испугавшись, Балу подался вперед и крепко схватил Оминоса за предплечье.
Тот в легком изумлении обернулся, его взгляд задержался на руке Балу, и он едва заметно приподнял бровь.
Балу пришел в себя. Никакого тумана не было — лишь вопросительный взгляд Оминоса.
Под этим взглядом Балу пришлось оправдываться:
— Я... я испугался, что твои раны еще не зажили, хотел помочь тебе сесть.
Сразу после этих слов он был готов дать себе пощечину. Какая глупая отговорка! Должно быть, он окончательно перепугался, раз ему померещилось такое.
Оминос не стал выяснять, что стоит за этим жестом. Внезапное осознание правды вызвало в нем некое подобие «гнева» — если бы он только мог его почувствовать. Оказавшись в центре массива, он разом лишился множества эмоций, и сейчас в душе осталась лишь пустота и тяжкая усталость.
До прихода Балу его чувства и так были притуплены, а массив вытягивал эмоции крошечными порциями, поэтому он долго ничего не замечал. Он посмотрел на юношу, который до сих пор выглядел смущенным. Именно его появление стало поворотным моментом. Возможно, он — единственный шанс изменить судьбу.
— Балу, ты готов мне помочь? — прямо спросил Оминос.
— А? — Балу замер. Они были знакомы меньше половины дня, и их первая встреча едва не закончилась кровопролитием.
Оминос опустил глаза. Он знал, что следовало действовать постепенно, хотя бы для того, чтобы снять с себя подозрения в том, что он «чудовище». Но то ли усталость притупила осторожность, то ли искренность юноши оказалась заразительной — ему внезапно стало лень ходить кругами.
Балу быстро пришел в себя и, не раздумывая, выпалил:
— Не знаю, чем именно могу быть полезен, но если смогу помочь — сделаю всё, что в моих силах.
Пусть он и сомневался в том, кто такой Оминос, но этот Магический массив и перемены в самом человеке не могли быть ложью. Кем бы тот ни был, Балу не мог допустить, чтобы кто-то погиб в подобных условиях. А докопаться до истины можно и после того, как они выберутся из этого проклятого места.
Оминос не ожидал, что Балу согласится так быстро, и на мгновение растерялся. Из-за того, что его лишили эмоций, он не понимал, что должен чувствовать, лишь ощутил, как пустота в груди начала постепенно заполняться. Будто в марионетку вдохнули жизнь, и она обрела силы двигаться дальше.
Оминос слегка смягчился:
— Не бойся, это будет несложно.
Балу озадаченно спросил:
— Если это несложно, почему ты не можешь разрушить этот массив сам? Ведь по твоим словам и действиям ясно, что ты мастер в таких делах.
Выражение лица Оминоса помрачнело. Помолчав долгое время, он ответил:
— Этот массив связал меня с самой башней и постоянно вытягивает мои силы для поддержания своего действия. Я не могу разрушить его изнутри. А если кто-то атакует башню снаружи, массив перенаправляет урон прямо на меня.
Закончив, он словно о чем-то вспомнил и добавил:
— Если ты поможешь, я отблагодарю тебя. Но если нет — пожалуйста, никому не рассказывай об этой башне. — В конце концов, у него не осталось сил столкнуться со вторым Хоггом.
Балу вспомнил братьев, о которых рассказывал Оминос, и побледнел. Он подумал о том, что сам только что ранил его, поступив точно так же, как те животные. Его лицо стало белее мела.
Заметив это, Оминос понял, о чем думает юноша, но, поскольку его чувства еще не восстановились, он не умел утешать людей и произнес довольно сухо:
— Ты не такой, как они. Ты ранил меня не так сильно.
— ...
Очевидно, что такое «утешение» не возымело успеха, и Балу после этих слов побледнел еще сильнее.
— Тц.
Оминос почувствовал раздражение от того, что между ним и остальным миром всё еще лежала невидимая преграда. Черт возьми, первым чувством, которое к нему вернулось, оказалось именно раздражение.
http://bllate.org/book/29014/3528056
Готово:
