Холл легко провел пальцем по щеке Божества, и его взгляд стал еще более одержимым. Он даже захотел наклониться и поцеловать его, чтобы узнать, каковы на вкус губы Божества.
Хогг с холодным выражением лица наблюдал за действиями Холла, и его рука, вычерчивающая руны, незаметно замедлила движение.
Оминос чувствовал, как кто-то гладит его по лицу, словно ядовитая змея, источающая липкий яд, от которого выворачивало наизнанку.
Он был при смерти, но даже в таком положении не желал терпеть подобное унижение.
Он прекрасно понимал, чего добиваются эти люди, но они и не подозревали, что Божество рождается самой природой и после смерти возвращается к ней же, не оставляя от себя ничего. Им было суждено остаться ни с чем.
К тому же за убийство Божества приходилось платить страшную цену.
Именно поэтому в свое время Отис лишь заточил его.
Оминос позволил своей божественной силе утекать быстрее, желая лишь поскорее освободиться, вернуться в лоно неба и земли и больше не сталкиваться с этим омерзительным миром.
Холл заметил, что человек перед ним становится все более прозрачным, и он уже почти не может ощутить его плоть.
Хогг тоже заметил неладное. Его лицо резко изменилось, и он принялся с бешеной скоростью выписывать руны. Однако казалось, что он никак не успевает за угасанием чужой жизни.
Оминос тихо ждал прихода смерти. Для Божества смерть — не более чем возвращение в объятия матери-природы, в ней не было ничего страшного, и сейчас он чувствовал себя невероятно умиротворенным и спокойным.
В тот самый момент, когда Оминос уже был готов рассеяться, его лоб озарился ослепительным зеленым светом.
Могущественная божественная сила в мгновение ока исцелила тело Оминоса.
Ощутив знакомую энергию, Оминос почувствовал, как у него защипало глаза.
Это была божественная сила Богини Леса Сии, в которой также примешивалась крошечная частица силы Бога Времени Илии.
После вспышки света все смертные внутри башни исчезли, и перед глазами Оминоса предстали давние знакомые, которых он так долго не видел.
Сия, росшая вместе с ним с малых лет и разделявшая постижение божественного пути; Илия, который заботился о них и наставлял, словно старший; озорной Бог Дождя, сдержанный Бог Весны...
Все они молча смотрели на Оминоса, казалось, будто они никогда и не расставались.
— Дорогой Оминос, мы так хотели тебя увидеть и в то же время не хотели. Ведь встреча в такой обстановке означает, что ты столкнулся с огромной опасностью.
— Ты всегда был сентиментальным по характеру, во всем виноват Илия, который воспитал тебя слишком чистым и добрым, и мы так боялись, что тебе причинят вред. Именно поэтому мы оставили тебе эту дарующую жизнь силу. Хотя я и надеялся, что тебе никогда не придется ею воспользоваться.
— Дорогой Оминос, что бы ни случилось, мы всегда рядом с тобой. Пусть нас разделяют время и пространство, наши сердца навеки сплетены воедино.
— Не печалься, мой маленький Оминос, смело встреть стоящие перед тобой трудности. Как ты сам говорил когда-то: какими бы ни былипереди пути, пока ты идешь вперед, даже если потеряешь все, у тебя останется будущее.
— Мы всегда будем любить тебя.
Оминос скрыл подробности о том, что он Божество — он не знал, как поступят эти люди, узнав о его божественной природе, не повторят ли они участь тех двух братьев.
Все в этом мире жаждали силы богов, и Оминос редко встречал кого-то столь искреннего, а потому не хотел и не смел проверять его на прочность. Пусть это даже сон, тогда пусть он умрет во сне.
В конце концов, ему все равно оставалось недолго жить.
Балу же, напротив, разъярился, стоило ему лишь поверхностно выслушать рассказ Оминоса. Ему не терпелось перенестись в тот самый момент, чтобы хорошенько задать перцу этим ублюдкам.
Оминос уже перерос то время, когда его переполняли обида и гнев, но, видя, как сильно злится Балу, он испытал странное чувство: в груди одновременно защемило от нежности и стало немного грустно. Впрочем, в целом это ощущение было довольно приятным.
Опомнившись от праведного гнева, Балу заметил, что Оминос смотрит на него со скорбной (по мнению самого Балу) задумчивостью, и оттого прониклся к нему еще большим сочувствием. Ему совсем не хотелось, чтобы тот снова вспоминал о дурных событиях.
Он неуклюже попытался сменить тему:
— Кхе, Оминос, мы так много наговорили, нас вполне можно назвать друзьями. Я здесь впервые, не мог бы ты показать мне свое жилище?
Оминос тихо усмехнулся.
Лицо Балу слегка покраснело: он вполне обоснованно подозревал, что Оминос над ним смеется.
Но ведь ему тоже пришлось нелегко!
Все те чудики в его деревне — с ними он всегда говорил прямо и без ухищрений, верно?
К тому же Бори не позволял ему слишком много общаться с деревенскими жителями, а сам он только и делал, что целыми днями ломал голову над тем, как бы заработать денег, — откуда ему было знать, как так чутко заботиться о чужих чувствах?
Да он и сам не понимал, почему так сильно переживает из-за того, что чувствует Оминос. Наверное, тот действительно выглядел так, будто вот-вот рассыплется на кусочки. Это заставляло инстинктивно желать защитить его.
Не став указывать на неловкую попытку сменить тему, Оминос последовал за мыслью Балу:
— Что ж, ладно. Я и сам толком не осматривал здешние места, многое мне незнакомо, — произнес он, направляясь к выходу.
Заметив, что тот ступает медленно и тяжело, Балу вдруг вспомнил, что его спутник ранен, и торопливо остановил его:
— На тебе же еще раны! Сначала отдохни, а потом уже пойдем.
Оминос тихо усмехнулся:
— Ничего страшного, мои раны уже почти зажили.
Балу ему не поверил. Только что он видел глубокие порезы: даже обладай Оминос способностью к самоисцелению, такие раны не могли затянуться так быстро.
В ответ Оминос принялся развязывать бинты.
Непонятно даже, зачем эти повязки вообще были нужны, если меньше чем за час их приходится снимать уже в который раз.
Стоило размотать бинты, как на месте глубоких, сочиться кровью ран остался лишь неглубокий след — кожа уже покрылась корочкой и продолжала медленно восстанавливаться.
Балу с облегчением выдохнул. Увидев своими глазами, что столь глубокие раны уже начали затягиваться, он испытал некоторое изумление, но вместе с тем и еще большую жалость к Оминосу. Подумать только, насколько же тяжелыми и болезненными должны быть травмы, если они не успевают полностью исцелиться даже при такой бешеной скорости регенерации.
Оминос не знал, каких еще сценариев нафантазировал себе Балу, но во взгляде, которым тот смотрел на него, появилось еще больше нежности.
Своевременно прервав мыслительные потоки спутника, Оминос произнес:
— Ну ладно-ладно, разве ты не хотел осмотреть все вокруг? Пойдем.
Ничего не возразив, Балу послушно последовал за Оминосом.
Убедившись, что Балу больше не смотрит на него с этим странным выражением, Оминос перевел дух и наконец задумался над тем, с какой именно части башни стоит начать экскурсию.
Когда эту башню только возводили, в качестве предлога объявили, что империя желает построить резиденцию для императорской Церкви. Именно поэтому все внутреннее убранство было доведено до предельной роскоши. Неизвестно, руководствовался ли Отис какими-то особыми соображениями, но даже дизайн интерьера оказался невероятно пышным и уютным.
Разве что он рассчитывал, будто мне понравится здесь жить? — саркастически подумал Оминос.
Впрочем, он не солгал, когда сказал, что плохо знает это место.
Когда его только заточили сюда, его сердце было переполнено жаждой мести, и кроме жгучей ненависти к предательству в нем не оставалось места ни для чего другого.
Позже он был тяжело ранен и предан Хоглом и его спутниками; и хотя соплеменники спасли его, надежды в душе уже не осталось. Сожаления, гнев и боль постепенно привели его к оцепенению.
Лишь теперь его сердце превратилось в стоячую воду, где не осталось даже злости — он ждал лишь того дня, когда придет долгожданное освобождение.
Что ж, стоит воспользоваться случаем и хорошенько осмотреть эту тюрьму, чтобы хотя бы знать, где в итоге будет покоиться его прах.
Предлагая осмотреть башню, Балу не особенно задумывался — он просто искал повод сменить тему. И только когда Оминос действительно повел его на экскурсию, он понял, насколько неудачным было это предложение.
Наблюдая за тем, с каким любопытством шедший впереди Оминос разглядывает убранство башни, он с некоторой заминкой произнес:
— Оминос, вообще-то мне не так уж и интересно... Может, ну его?
Оминос с удивлением обернулся:
— А? Почему? Ты же минуту назад был так нетерпелив, неужели передумал?
Балу:
— Э-э...
Ох, нет, я совсем не это имел в виду!
Балу почесал затылок: осознание того, что предложение было неуместным, уже само по себе являлось огромным прогрессом.
После такого вопроса Оминоса он на мгновение растерялся, не зная, что ответить. Не заявлять же прямо: я боюсь коснуться твоих душевных ран!
Балу чувствовал, что всю свою тонкость чувств и осторожность в этой жизни он израсходовал именно на Оминоса. Он все сильнее досадовал на собственную глупую идею, брошенную вскользь.
Заметив, как у того краснеют уши, причем краснота явно расползается и по щекам, Оминос догадался, о чем тот думает.
Ему безумно хотелось рассмеяться, но, помня о тонкокожести собеседника, он сдержался.
Этот парень, едва достигший совершеннолетия, был на удивление чистым и добрым.
Еще не осознавший, что в глазах другого он превратился в эталон простодушия и доброты, Балу продолжал судорожно подбирать слова.
Мягким голосом Оминос произвел:
— Хватит ломать голову. Это я хочу прогуляться, составишь мне компанию?
Услышав просьбу составить компанию на прогулке по башне, Балу тотчас же выпалил:
— Хорошо!
Лишь спустя полминуты до него дошло, что именно Оминос сказал в первой половине фразы.
Он перевел взгляд на лицо спутника: тот не улыбался, но глаза его просто излучали веселье.
Чувствуя, как от стыда и злости на самого себя закипает кровь, Балу оставил Оминоса позади и быстрым шагом двинулся вперед.
Оминос не смог удержаться от улыбки и неспешно поплелся следом.
Немного успокоившись и обнаружив, что Оминос сильно отстает, Балу невольно сбавил шаг, поджидая его.
Оминос неторопливо нагнал его, не выказывая ни малейшего неудовольствия из-за того, что его бросили. Он как ни в чем не бывало принялся рассказывать Балу об элементах декора башни. И хотя многое из этого он и сам видел впервые, он все же оставался Божеством, и его кругозору в отношении редких сокровищ и диковин обычные смертные позавидовали бы.
К тому же Оминос оказался превосходным гидом: начитанный и эрудированный, но без капли высокомерия, он рассказывал легко и с юмором, описывая встреченные по пути артефакты и магические массивы подробно, но нескучно. Благодаря этому Балу быстро расслабился.
Вскоре они обошли верхние этажи башни и спустились в тот самый нижний зал, через который Балу когда-то проник внутрь. Главные враки исчезли без следа, а просторный зал поражал пышным и величественным убранством. Солнечный свет, проходя сквозь цветные витражи, рассыпался разноцветными лучами, и в воздухе, падая на безупречно чистый пол, кружились крошечные пылинки.
Когда Балу только оказался здесь, его охватила настороженность, но даже при этом он был поражен открывшимся зрелищем. Теперь же, зная, сколь злокозненной сущностью на самом деле обладает эта внешне священная башня, он находил всю эту красоту невероятно ироничной.
http://bllate.org/book/29014/3528054
Готово:
