— Ты хочешь меня убить?
Яркий лунный свет временно скрылся за облаками, на черном ночном небе едва можно было отыскать несколько звезд. Небосвод казался тяжелым, окружающий шум был отсечен и доносился словно сквозь пелену, нечеткий и глухой.
Лицо мужчины напоминало необработанный холодный нефрит, его облик был одарен природным изяществом, мягким и прозрачным, однако от каждого его слова веяло смертоносной ци.
— Да.
Ответ Цзе Юаня прозвучал еще лаконичнее, а тяжелый макияж на его лице казался совершенно блеклым на фоне пылающего ненавистью взгляда.
Мужчина перевел взгляд. У него были очень красивые глаза, отсвечивающие в ярком свете едва заметным золотым блеском.
Он опустил глаза на собственную грудь: туда глубоко вонзился нож, лезвие почти полностью скрылось в плоти. Кипенно-белая ткань окрасилась кровью и намертво прилипла к коже, приобретя жутковатый вид.
Мужчина нахмурился и произвел вторую реплику:
— Ты испачкал мою одежду.
Так, будто фраза о намерении убить его была пустой болтовней.
Цзе Юань молчал.
Мужчина крепче сжал рукоять и с усилием вытянул клинок. Движение было изящным, и кровь наконец нашла выход, заструившись атером. Казалось, он вовсе ее не замечает: перевернув нож, мужчина протянул его стоявшему перед ним юноше.
Цзе Юань не изменился в лице:
— Зачем ты убил моего отца?
— Твоего отца? — мужчина недоумевающе изогнул брови.
— Его звали Цзе Чжэнъань.
Мужчина изобразил на лице задумчивость, но тут же беззаботно склонил голову набок и парировал встречным вопросом:
— С какой стати мне тебе отвечать?
Цзе Юань медленно сжал пальцы в кулак, и предельная ярость вмиг сожрала остатки его рассудника. Без малейших колебаний он приставил сверкающий холодом кинжал к белой и длинной шее Гуйхай Цуна.
Лезвие ослепительно блестело, отражая побелевшие костяки пальцев того, кто его держал.
— Отвечай, иначе я действительно убью тебя!
Однако мужчина оставил угрозу в опасной близости без всякого внимания. Напротив, он сам подался вперед навстречу острому лезвию, а его низкий, манящий и уникальный голос звучал так, будто он шептал любовное признание.
— Ты? Ими?
— Какая неслыханная дерзость...
Теплое дыхание мужчины легко коснулось воздуха, а в завершении его фразы послышался дерзкий, задорный излом — в нем сквозили сплошная насмешка и презрение.
Дерзость, верно. Он действительно был дерзок.
Двадцать минут назад здесь царила совсем другая картина.
— Великое море возвращает все звуки, обожаем Цун-Цуна!
— Гуйхай Цун, мамочка любит тебя!
— Сколько ни есть в мире гор и морей, никто из них не сравнится с тобой!
В стадионе, способном вместить пятьдесят тысяч человек, яблоку было негде упасть. Темно-синие светящиеся таблички сверкали, точно океан, непрекращающийся рол голосов накатывал волна за волной, обладая колоссальной, оглушающей мощью. Страстные признания и заверения в любви сменяли друг друга, порой перемежаясь надрывными криками, такими истовыми, будто смертные в древних трактатах о чудесах молили о входе в врата бессмертных.
Вскоре из самого центра сцены кто-то медленно поднялся наверх — высокая фигура, подобная прямой и статной сосне или белоголевому тополю.
Площадка с эпицентром на сцене в один миг вспыхнула. Отчетливые лозунги и признания слились в единый рев и визг, разум сгорел дотла, адреналин взмыл до небес, и люди дали выход своей изначальной животной инстинктивной природе.
Они выплескивали эмоции самым первобытным способом, словно не зная усталости и всем сердцем устремившись навстречу своему божеству.
Множество прожекторов одновременно устремились на сцену. Мужчина, окутанный лунным светом словно инеем, с опущенными ресницами и взглядом, не обращенным ни к кому конкретно, одной рукой держал в воздухе микрофон. Полы его белой одежды легко покачивались на ветру, а ночная темнота едва стелилась у его ног, создавая ощущение, будто божество ступает по семицветным облакам в неизменно непринужденной манере.
Когда лучи света сошлись в одной точке, мужчина наконец поднял голову, и пара соблазнительных глаз в одно мгновение украла весь сегодняшний свет.
— Я — Гуйхай Цун.
Ясный, просторный и чистый.
Словно приливные волны, накатывающие одна на другую под половинкой луны: ни высокие, ни низкие, не шумные и не крикливые, они сбиваются в шумную толпу, перекатываются через песчинки, цепляются за щиколотки и заставляют сердце сладко щемить от покалывания и холодка, не зная, что и поделать.
У него был завораживающий голос и — лицо, от которого захватывало дух.
Прямой нос, глубокие брови, выразительные глаза, а под левым веком примостилась крошечная родинка цвета некрепкого кофе. Четкая линия подбородка, чистые черты лица, спокойное и непринужденное выражение, но при этом никуда не деться от врожденной выдающейся стати — он казался изгнанным на землю бессмертным, явившимся в сиянии солнца, луны и звезд.
Опытный музыкальный крик однажды похвалил его: некоторые люди рождаются как подарок Создателя миру.
Освещение, зрители и главный герой уже заняли свои места, и потрясающий, грандиозный концерт эпохального масштаба был готов начаться в любую секунду.
Гуйхай Цун слегка запрокинул голову, и взгляды пятидесяти тысяч человек следовали за ним. Режиссер внизу сцены зажал пальцем кнопку рации, и красный сигнальный огонек замигал то загораясь, то гаснут.
http://bllate.org/book/28823/3484929
Готово:
