Се Янь всё ещё пребывал в изумлении от того, с каких пор у него на груди выросла красная родинка, как вдруг увидел, что его мать обмякла и завалилась назад. Он в панике бросился подхватить её: — Матушка! Матушка, что с вами?
У Лин помогли сесть, влили ей в рот чашку горячего чая, и лишь тогда к ней вернулисьбкрохи сил. Подняв глаза на младшего сына, который, присев на корточки рядом, с тревожным видом смотрел на неё, она почувствовала, как в ней закипает гнев, и отвесила Се Яню несколько увесистых оплеух.
Се Янь скривился от боли, но не издал ни звука, не стал молить о пощаде, покорно терпя материнские удары. Дождавшись, пока У Лин остановится, он принялся растирать плечо и заискивающе улыбнулся: — Матушка, а силушка-то у вас в руках всё прибавляется.
У У Лин даже не осталось сил бранить его: — Ступай за мной в Цинхуэйюань, мне нужно о многом тебя спросить.
Оказавшись в Цинхуэйюани, У Лин отослала всю прислугу, и когда в комнате остались только они с Се Янем, она произнесла: — Ты понимаешь, что именно ты сегодня унёс с собой?
— Разве не парочку мелких букашек? — отозвался Се Янь. Впрочем, каким бы тугодумом он ни был, теперь-то он сообразил, что те две букашки — штука не из простых.
У Лин снова захотелось его отлупить: — То были два червя гу, пара мать и дитя, и имя им — Гу Жизни и Смерти.
Се Янь растерялся: — Гу Жизни и Смерти — это ещё что такое?
У Лин отпила чаю, чтобы перевести дух: — Это разновидность подменного гу. Тот, у кого находится личинка, может один раз принять на себя смертельный удар вместо носителя материнского гу.
Се Янь понял не до конца: — Матушка, вы хотите сказать, что когда материнский гу сталкивается с грозящей смертью опасностью, он по идее должен погибнуть, но не погибает, потому что личинка подменяет его собой?
У Лин кивнула: — В твоё тело подсадили именно личинку.
— Я? — Се Янь недоверчиво ткнул в себя пальцем, а затем, вспомнив ту красную родинку, которую только что разглядывала на его груди мать, сам оттянул воротник и завопил: — Неужели это она?! С чего бы мне подсаживать такую гадость?
У Лин схватилась за голову от жуткой головной боли: — Именно она. Перед тем как вернуться домой, тебя ведь ужалило какое-то насекомое, верно?
Припомнив внезапную острую боль в боковой части шеи, Се Янь наконец осознал всю серьезность положения и растерянно пролепетал: — Я-то думал, это просто пара диковинных букашек, откуда мне было знать, что они заразные, да еще и кусаются! Неудивительно, что было так больно! Матушка, неужели я умру?!
— Теперь-то дошло испугаться? — У Лин тоже терзалась жалостью к сыну. Се Янь был рождён ею в страшных муках, и его же она когда-то вытащила с того света... Ах, во всём виновата она сама: ей следовало давным-давно избавиться от этой парочки гу, и если бы не мысли о подстраховке и желании оставить для семьи обходной путь, её сын сегодня не угодил бы в такую беду.
У Лин терзалась горьким раскаянием, но вместе с тем понимала, что сейчас от самобичевания нет толку. Прежде чем удастся избавиться от этого гу, нужно во что бы то ни стало не допустить, чтобы с Янь-эром случилось какое-то несчастье.
У Лин спросила: — А где тот материнский гу? Ты видел, куда он полетел?
— Я только заметил, что он направился прямиком к Князю Чэн, а когда я бросился следом, материнского гу уже и след простыл, — убито произвел Се Янь. В его голове до сих пор царил полный кавардак: как так вышло, что это оказался подменный червь гу? И ведь матушка не стала бы его обманывать. Он принялся настойчиво тереть пальцем красную родинку на сердце — кожа у него была белая и нежная, так что казалось, он сотрет её до крови.
У Лин отвела его руку, аккуратно поправила на сыне одежду и сказала: — С момента подсадки Гу Жизни и Смерти не должно пройти и половины палочки благовоний, так что материнский гу с наибольшей вероятностью обосновался в теле Князя Чэн. Нрав у Князя Чэн причудливый, приближаться к нему опасно, но, Янь-эр, мы всё равно обязаны отыскать способ подобраться к нему и проверить, нет ли у него на груди такой же красной родинки, как у тебя.
— Князь Чэн? — Се Янь едва не плакал. — Матушка, Князь Чэн целыми днями улыбается, но ведь всем известно, какое у него свирепое и кровожадное поведении! Если сын сунется к нему, не сносить мне головы — он же меня прикончит еще до того, как я успею приблизиться!
У Лин с нежностью погладила Се Яня по голове, но слова её прозвучали непреклонно: — Во всей семье только ты для этого подходишь. Иди и сделай это, если только не хочешь быть разрубленным пополам.
Если рассуждать о кровных узах, Се Янь приходился правнучатым племянником нынешнему императору и мог называть его дядей, а с Сяо Чэнчжоу они доводились друг другу троюродными братьями, хотя на деле были совершенно чужими людьми. За всю свою жизнь Се Янь лишь издалека видел Сяо Чэнчжоу на различных пиршествах. А до вчерашнего дня ближе всего к Сяо Чэнчжоу он оказывался тогда, когда воочию наблюдал, как тот с лучезарной улыбкой срезает ножом руку евнуху. Стоял он тогда близко, и брызги крови угодили ему прямо в пол-лица. Тот случай оставил у Се Яня глубокую психологическую травму, и с тех пор, завидев Сяо Чэнчжоу, он неизменно обходил его десятой дорогой.
Теперь же, по воле злого рока, ему предстояло самому идти навстречу этому божеству смерти. Се Янь чувствовал лишь одно: небеса решили его погубить!
Желая приблизиться к Сяо Чэнчжоу, Се Янь прежде всего должен был выяснить, где тот находится. В обычное время Се Янь ни за что бы не угадал, куда может забреденть Сяо Чэнчжоу, однако сейчас, стоило лишь немного рассветить обстановку, всё прояснилось. Приближался день рождения Вдовствующей императрицы, и Сяо Чэнчжоу из года в год неизменно отправлялся в Храм Юньсюй вознести молитвы о её здравии, оставаясь там ровно по полмесяца — об этом знали многие. Люди, посланные У Лин, донесли, что Сяо Чэнчжоу только что вернулся из поездки по делам службы, явился во дворец с докладом и едва ли не без промедления обосновался в Храме Юньсюй.
Медлить было нельзя, и У Лин велела слугам собрать вещи для Се Яня. Перед самым отъездом она наказала сыну: — Об этом деле с Гу Жизни и Смерти нельзя говорить никому, и пуще прежнего — Князю Чэн.
Се Янь поникнув головой кивнул. Он понимал: хоть их клан Се и не гремел особой славой, а мужчины в семье не занимали высоких постов, всё же они не были последними людьми в столице. И если сведущие лица прознают, что он носит в себе Гу Жизни и Смерти, его неминуемо начнут шантажировать и использовать в своих целях.
— Пусть Князь Чэн и переменчив в нраве, ради твоей бабушки он всё же не посмеет разрубить тебя пополам, — произнесла У Лин и водворила Се Яня в экипаж.
Проводив взглядом отъезжающую карету сына, У Лин стерла с лица напускную улыбку и вернулась в главный зал, где её уже ждал невзрачный на вид человек в чёрных одеждах.
— Куньбу, — позвала она. — Вернись от моего имени в Наньлин и передай это письмо старейшинам рода.
Куньбу не стал задавать лишних вопросов. Молча приняв конверт, он отвесил У Лин поклон и тут же удалился.
Храм Юньсюй располагался совсем недалеко, за городской стеной Цзинду, и Се Янь добрался туда в карете меньше чем за полчаса.
У горных ворот его встретил молодой послушник. Се Янь заявил, что приехал помолиться о здравии старших в роду и намерен пробыть здесь несколько дней. Желая подобраться к Сяо Чэнчжоу, он намеренно козырнул происхождением своего клана, сославшись на имя бабушки и в полной мере разыграв роль избалованного мажора.
Послушник выделил им с прислугой отдельный небольшой дворик.
Проходя мимо, Се Янь указал на самый дальний дворик, у входа в который дежурила стража, и поинтересовался у послушника: — Кто там живёт?
Послушник ничего не ответил, лишь сложил ладони в приветствии и улыбнулся. Проводив их до назначенного места, он отвесил поклон и удалился.
Се Янь досадливо пробормотал: — Ишь ты, секретчики нашлись... — Сейчас он кипел от нерастраченной злости, но, понимая, что во всём виноват сам, мог лишь горько сокрушаться: — За что мне такая напасть?!
В одно мгновение его собственная жизнь перестала принадлежать ему!
Се Янь не из тех, кто привык прикрываться чужим авторитетом ради притеснения слабых, и если он и раскрыл своё происхождение, то лишь потому, что его социальный статус был близок к положению Князя Чэн, а значит, и выделенное жилье вряд ли находилось далеко. Пока слуги обустраивали комнаты, какой-то мальчишка-служка присел у ворот на корточки, выжидая, действительно ли в том дворе поселился Сяо Чэнчжоу, в то время как Нань Син хлопотал вокруг Се Яня.
Продежурив у дверей двора до самого рассвета, мальчишка наконец заметил там какое-то движение и немедленно доложил об этом Се Яню.
В обители не было никаких развлечений, поэтому вчера Се Янь лег спать рано и проснулся тоже рано. Он пластом лежал на кровати, умирая от скуки — того и гляди травой бы порол, — а услышав весть от мальчишки, даже обуваться не стал, выскочил наружу и, припав к калитке словно воришка, проделал крошечную щелочку, в которую отчаянно вжался глазами.
Сяо Чэнчжоу в сопровождении двоих стражей вышел из того самого двора. Облаченный в белые одежды, он являл собой воплощение благородного и одухотворённого мужа, однако в уголках его улыбающихся глаз скользнул мимолётный, едва уловимый взгляд на приоткрытую калитку — как раз в тот момент, когда тот, кто прятался за ней, испуганным крольчонком вмиг отпрянул назад.
Отойдя на почтительное расстояние, Кун Цин произнес: — В том дворе остановился молодой господин Се.
Чаншань хмыкнул: — И чего это он вечно крутится поблизости?
Оба переглянулись и бросили взгляд на спину Сяо Чэнчжоу, одновременно нахмурившись.
Сяо Чэнчжоу мягко произнес: — Не спешите. Посмотрим, чего он добивается.
А по ту сторону калитки Се Янь колотил себя по груди: улыбка Сяо Чэнчжоу была поистине жуткой! В тот раз он выглядел точно так же — даже глазом не моргнув, он отсек руку несчастному евнуху, а напоследок еще и неторопливо вытер кровь с лезвия о тело непрерывно воющего бедолаги.
Вдоволь напугавшись, Се Янь снова закрутился волчком. Оставим в покое вопрос о том, сможет ли он вообще перебороть страх перед Сяо Чэнчжоу — теперь-то подтвердилось, что в том дворе живет именно он. Но ведь они с Сяо Чэнчжоу не были знакомы, как же к нему подступиться? Пригласить на обед? Выпить вина?
Несколько дней Се Янь исподтишка наблюдал за Сяо Чэнчжоу, постепенно изучая его распорядок дня: каждое утро после завтрака тот отправлялся в главный зал слушать проповеди монахов, после полудня запирался у себя — говорят, переписывал сутры, и за этим занятием проходило всё его послеобеденное время, а по вечерам и вовсе нос не казал наружу. Так что у Се Яня оставался единственный шанс увидеться с Сяо Чэнчжоу — исключительно в утренние часы.
— С чего это этот молодой господин Се вечно увязывается за нами? — покосившись на вышагивавшего позади них с независимым видом Се Яня, недовольно процедил Кун Цин.
Последние несколько дней этот молодой господин следил за ними исподтишка, воображая, будто они ничего не замечают, а теперь и вовсе перешел к открытой слежке.
Сяо Чэнчжоу обернулся. Се Янь, охваченный чувством вины перед содеянным, едва ли не мгновенно отвернулся, но тут же повернулся обратно и напустил на себя небрежный вид: — Какая неожиданность, ван, вы тоже направляетесь на проповедь?
Сяо Чэнчжоу с улыбкой кивнул: — Раз уж молодой господин Се тоже идёт туда, давайте прогуляемся вместе.
Уголки рта Се Яня судорожно дёрнулись, но заметив, что Сяо Чэнчжоу остановился и ждет его, он был вынужден шагать вперед через силу. Сяо Чэнчжоу казался донельзя мягким и обходительным человеком, и лишь те, кто видел его истинное лицо, знали, сколь безжалостны его методы. Се Янь был чуть ниже Сяо Чэнчжоу ростом, и стоять рядом с ним было всё равно что присоседиться к громадной горе — давящая атмосфера ощущалась каждой клеточкой.
Сяо Чэнчжоу выглядел так, будто абсолютно не замечал скованности Се Яня, и с величайшей любезностью завел беседу: — Как поживает великая статная принцесса? Вы прибыли сюда, чтобы помолиться о её здравии?
Раз уж Се Янь изначально выставил напоказ именно эту причину визита, он, разумеется, подтвердил её, а затем подумал: раз уж он вознамерился сблизиться с Сяо Чэнчжоу, прежде всего нужно наладить мосты — плох человек или хорош, а лесть приятна каждому. И Се Янь с натянутой улыбкой произвел: — Ван приехал помолиться о Вдовствующей императрице, ваше беззаветное сыновнее почтение неизменно из года в год, это вызывает искреннее восхищение.
Кун Цин и Чаншань с трудом удержались от того, чтобы не скривить рты в усмешке.
Сам же Се Янь ничего этого не замечал. Из-за дикого страха перед Сяо Чэнчжоу его улыбка выглядела сухой и деревянной, а слова звучали так фальшиво, будто он издевался, наглядно демонстрируя полное неумение вести беседу.
Разве это называется налаживать отношения? Это больше походило на намеренный поиск проблем и наживу врагов.
Сяо Чэнчжоу опустил взгляд и тихо рассмеялся: — Молодой господин Се, с вами поистине забавно.
http://bllate.org/book/28772/3479235
Готово:
