В Зале Отводимой Музыки царили мир и веселье: клубился ароматный дым, а за праздничными столами звенели чаши и перекрещивались кубки.
Когда было выпито уже по три чаши вина, Фан Вэньсюань поднялся с места, изящно поднял руку и дважды хлопнул в ладоши.
В центре зала все танцовщицы разом удалились, а из-за дверей вошло несколько евнухов. Шдший впереди нес парчовую шкатулку, завернутую в несколько слоев золотистой парчи с узором из сотни батырских бабочек. Когда крышку открыли, внутри на подложке из ярко-красного узорчатого шелка лежал сияющий, ослепительно переливающийся шар размером с кулак.
Мужун Вэй произнес:
— Разве это не жемчужина Найт-Брайт? Во дворце таких целых несколько.
Фан Вэньсюань ответил:
— Докладываю Вашему Величеству: это сокровище — материнскую жемчужину — ваш слуга добыл в землях Сиши Мэйчжоу.
— Материнскую жемчужину?
— Да, взгляните, Ваше Величество.
Один из евнухов подал черный лакированный поднос, вытащил из-за пазухи сверток из белого шелка, высыпал на поднос и рассыпал по нему мелкие жемчужины, а в самом центре положил ту самую материнскую. Все увидели, как мелкие бусинки резво покатились к большой жемчужине, вмиг приподняв ее, да так, что в других местах не осталось ни единой крошки — все прилипли к главной.
Фан Вэньсюань сказал:
— Эта жемчужина потому и зовется материнской, что она поистине матерь всего жемчуга.
Мужун Вэй кивнул:
— Весьма занятно.
— Это лишь малая толика моего искреннего уважения, надеюсь, Ваше Величество примет подарок с улыбкой! — Затем он отдал распоряжение евнухам: — Ведите их сюда.
— Слушаемся. — Евнухи ответили и вышли, а спустя мгновение привели двух стройных красавиц лет семнадцати-восемнадцати. Лица их были нежными и прелестными, кожа — гладкой и бархатистой, щеки алели, словно тронутые росой персики, а пальцы походили на молодые побеги тростника, касающиеся алых губ. Они и впрямь обладали природной красотой, ослепительной и несравненной.
— Эти две красавицы — лучшие из избранных вашим слугой дев. И их нрав, и внешность безупречны, надеюсь, Ваше Величество останется доволен.
Мужун Сюань опустил кубок с вином, тронул губы усмешкой и произнес:
— Первый министр подошел к делу крайне предусмотрительно.
Фан Вэньсюань сказал:
— Ваш слуга подумал о том, что Ваше Величество уже в зрелых годах, а гарем до сих пор пустует. И хотя расточительность и излишества ни к чему, продолжение императорского рода — дело, не терпящее отлагательств.
— Раз уж это искренний жест доброй воли со стороны первого министра, Вашему Величеству стоит принять подарок. Впрочем, как бы хороши ни были эти красавицы, они все же не из благородных семейств, так что зачислить их простыми наложницами будет в самый раз.
Улыбка на лице Фан Вэньсюаня на миг застыла, но тут же вновь расцвела:
— Разумеется.
Губы Мужуна Вэя чуть дрогнули, будто он хотел что-то сказать. Две красавицы сидели по обе стороны от него, но вид у них был скучающий.
Удел тех, кто рожден в императорской семье, — подчиняться чужой воле, а уж владыке государства и вовсе не дозволено потакать любым своим желаниям.
Звуки цитры и гуслей, гучжэна и шэна вновь поплыли под сводами Зала Отводимой Музыки; за столами зазвучали тосты, и воздух наполнился ароматами благовоний и шелковых одежд.
Занавес этого спектакля уже медленно приподнимался: персонажи выходили на сцену, заговор проступал наружу, но кому в итоге достанется победа — оставалось только гадать.
Пир подошел к концу, когда пробило третью стражу мао.
На обратном пути.
Пройдя какое-то расстояние, Мужун Сюань внезапно выглянул из повозки и окликнул меня, шедшего впереди и указывавшего дорогу:
— Жизжао.
Я натянул поводья и отозвался:
— Ваш слуга здесь. Какие будут указания у Девятого господина?
— Луна нынче прекрасна, давай вернемся пешком.
— А как же стража?
— Пусть возвращаются в поместье первыми, а мы срежем путь по тропинке.
Я нахмурился, сочтя это слишком опасным, и предложил:
— Девятый господин, давайте все же возьмем с собой пару людей для безопасности.
— С каких это пор Стражник Бай стал таким трусливым? — С этими словами он сам вышел из повозки и направился к узкой тропе.
Эх, до чего же упрям...
Я отдал приказ стражникам, соскочил с лошади и бросился за Мужун Сюанем.
Луна застыла в зените, ночь дышала холодом, чистый бледный свет заливал землю ровными кругами теней. В уединенных местах на холодном моху мерцала белая роса.
Двое шли друг за другом.
Мужун Сюань остановился, обернулся ко мне и вдруг тихо усмехнулся:
— Помнится, тогда ты был выше меня ростом, а теперь вот усох.
Я посмотрел на его стройную фигуру и беспомощно вздохнул:
— Это Девятый господин вырос.
— А те две красавицы хороши собой?
Я замер, но тут же сообразил, что он говорит о тех девах.
— ...Хороши.
Мужун Сюань изогнул изящные брови:
— Эти красавицы — редкостное зрелище, неудивительно, что Стражник Бай тоже ими прельстился.
Я смущенно произнес:
— Те красавицы — подарок первого министра Вашему Величеству, где уж вашему слуге питать какие-то неподобающие мысли.
— Какой же ты понятливый.
Я поспешно выпалил:
— Сколь бы прекрасны они ни были, разве могут они сравниться хотя бы с половиной изящества и красоты Девятого господина?
О нет. Я сравнил его с женщиной!
Вопреки моим ожиданиям, гнева не последовало. Мужун Сюань лишь обронил:
— Поначалу что-то не было заметно, кто тут заглядывался на тех красавиц — глаза чуть из орбит не вылезли, а теперь вот говорит обратное.
Неужели? Своё тогдашнее выражение лица я уже припомнить не мог. Не знаю, было ли мне это лишь чудится, но в уголках его губ затаилась легкая улыбка.
Ночь стояла чистая и прекрасная; бескрайний темный небосвод, усыпанный россыпью серебряных искр, сиял ослепительным блеском, а легкий ветерок приносил с собой прохладу влажного воздуха.
Мужун Сюань коснулся рукой щеки, словно погрузившись в раздумья, и лишь спустя долгое время спросил:
— Чем это пахнет?
Я подозрительно переспросил:
— Ваш слуга не чувствует никаких цветов.
— О, неужели? — Помолчав еще немного, он вдруг взял меня за руку.
— На море чистом падает вода, луна бледнеет перед утренней зарей. С тобой мы отраженьями сплетемся, рука в руке пронзим небесный мост.
Я решил не стыдиться своего невежества и спросил:
— Что означает это стихотворение? Ваш слуга не понимает.
— Тебе достаточно просто запомнить его.
Неужели он и сам не знает его смысла? Я тихонько обрадовался и ответил:
— Слушаюсь.
Мужун Сюань повернулся ко мне: его узкие глаза феникса со зрачками черными, как смоль, источали чарующую нежность. Он обнял меня за талию и, склонив голову, подался вперед.
В ту секунду, когда я машинально закрыл глаза, ожидая поцелуя, его тело в моих объятиях вдруг обмякло. Инстинктивно напрягшись, я крепко прижал Мужуна Сюаня к себе и испуганно воскликнул:
— Девятый господин!
— Не беспокойся, с Девятым Ваном все в порядке. — Позади меня внезапно раздался звонкий голос.
Меня прошибла дрожь, я застыл изваянием, не смея обернуться.
Сзади послышался словно бы тихий вздох, а затем:
— Жизжао, неужели ты не обернешься на меня?
Превозмогая горечь, подступившую к горлу, я холодно бросил:
— Зачем ты вернулся?
— ...Разве ты не рад?
Я отнюдь не отличался жестокосердием, и сейчас произнести ранящие слова оказалось поистине тяжело.
Стиснув зубы, я выдавил:
— Тебе не следовало возвращаться.
— Я просто хотел увидеть тебя.
Сердце пронзило тысячей стрел, болью отдавалось в груди. Я наклонился, подхватил Мужуна Сюаня на руки и повернулся.
Нефритовая подвеска на поясе отбрасывала на лунный свет яркие блики; темные волосы, белые одежды, чистая и несравненная красота — сияние луны окрашивало его лицо в бледный жемчужно-белый оттенок.
Мужун Цзинь медленно перевел взгляд на державшегося в моих объятиях Мужуна Сюаня, а затем поднял глаза на меня и спросил:
— Как ты жил эти годы?
Я кивнул и ответил:
— Хорошо.
В его голосе прозвучало неуверенное сомнение:
— Ваши отношения с Девятым Ваном... столь близки?
Я замер, после чего кивнул:
— Да.
Мужун Цзинь тихо усмехнулся:
— Вот как? — Холодный, словно зимняя луна, свет пал на него, окутав аурой одиночества и отрешенности.
Руки, прижимавшие Мужуна Сюаня, невольно сжались сильнее, и я произнес:
— Если у Шестого князя больше нет дел, ваш слуга откланяется.
Не смея смотреть по сторонам, я зашагал вперед. Когда я поравнялся с ним, до меня донеслось:
— Ты нарушил слово.
Мой шаг споткнулся. Не в силах сдержаться, я обернулся: в его глазах угасло всякое сияние — этот взгляд я не забуду вовек, едва не заставив меня выкрикнуть: я делал всё ради тебя! Закусив губу до вкуса ржавого железа во рту, я подумал: Бай Жизжао, ты ни в коем случае не смеешь проявлять слабость! Неважно, что будет со мной, ради того чтобы Цзиньэр жил припеваючи, эту роль придется доиграть до конца.
Глубоко вздохнув, я выдавил улыбку:
— Шестой князь и впрямь так сентиментален? Прошло столько лет, а вы всё помните.
Лицо Мужуна Цзиня, и без того бледное, от моих слов стало еще белее. Он посмотрел на меня, а затем опустил глаза:
— Я ничего не забыл. Думал, ты тоже помнишь.
— Все эти клятвы и обещания... я давно позабыл. — Сделав паузу, я добавил: — Вы и сами всё видели: мы с Девятым господином...
— Хватит! — Мужун Цзинь резко оборвал меня, губы его побледнели еще сильнее, заставляя мое сердце сжиматься от мучительной боли.
— Что бы ни случилось, я всё помню. — Его узкие глаза лучились мягким, хрупким светом, от которого в груди щемило. Белоснежные одежды трепетали на ветру, и казалось, что эта тощая фигура вот-вот растворится в туманной ночной мгле.
Под яркой луной, в легком тумане опьянения, осенний ветерок пробирал до костей.
Две строки чистых слез, несбывшийся сон. Осенние чувства и бамбуковые мотивы заставили рыдать лотосы в пруду. У ивовых нитей есть корни, а аромат увял без следа.
http://bllate.org/book/28676/3467129
Готово:
