Ин Фэн повернулся к нему, и в его глазах заиграла улыбка: Пойдем… Да что ты делаешь, брат? Только дети так мило возятся с дверью.
Ли Гоуэр отошел в сторону, пропуская его внутрь: Я старше тебя, какие еще дети? Это ты настоящий ребенок.
Да-да, я ребенок твоего брата, — усмехнулся Ин Фэн. Он захлопнул за собой деревянную дверь и повел его обратно к очагу: Давай скорее есть, твой суп и куриная ножка почти остыли.
Ничего не остыли, я поставил миску у края очага, чтобы она была теплой. А те люди зачем приходили?
Давай, этот остывший суп не пей, вылей в мою миску, я налью тебе свежего, а куриную ножку положи обратно в котел подогреться, съешь вот эту…
Эй, не клади, я уже откусил от той ножки…
Сколько бы раз ты ни откусил, холодное есть нельзя, вот подогреем, тогда и съешь…
…
Ситуация, когда односельчане приходили к их дому, чтобы устроить заслон, продолжалась больше десяти дней.
После обеда Ин Фэн брал Ли Гоуэра с собой на реку — порыбачить и прогуляться, а на рассвете, в четыре или пять часов утра, пока тот еще спал, тихо вставал, уходил на охоту и возвращался как раз к полудню, чтобы приготовить обед.
Позже, когда стало совсем скучно, Ин Фэн начал учить Ли Гоуэра читать и писать.
Так продолжалось до тех пор, пока распри между семьями Ли Саньчжу и Ли Цзяньшэ не утихли, Ли Саньчжу не предали земле, и Старейшина Ли лично не пришел к их порогу.
Ин Фэн, похороны — дело недоброе, нам не стоило бы сегодня тревожить тебя. Но ты спас нашего Эрчжу, и у нас нет ничего ценного, чтобы отплатить тебе. В будущем, если в Деревне Ли у тебя возникнут дела, можешь обращаться к нашей семье.
Старейшина Ли был одет в поношенное белое одеяние, его лицо, и без того исчерченное морщинами, на холодном ветру выглядело еще более скорбным. Сегодня день похорон нашего Саньчжу, мы…
Старейшина Ли сглотнул ком в горле, вытер слезы и сделал знак ребенку из семьи Эрчжу, что робко стоял позади него, чтобы тот протянул Ин Фэну корзину с едой.
Прими это угощение. На похороны мы тебя не зовем, недоброе это дело…
Ин Фэн стоял у порога и повернулся к Ли Гоуэру, который стоял рядом с суровым выражением лица.
Помолчав немного, он осторожно склонился к самому уху Ли Гоуэра и с мольбой в голосе прошептал: Брат, как поступить в этой ситуации?
Он с детства был сиротой, а позже, уйдя в армию, привык лишь к полям сражений, усеянным трупами. Откуда ему было знать, как устроены людские отношения? Будь он один, ему было бы всё равно, но сейчас он находился в Деревне Ли, на родине своего брата, и если что-то пойдет не так…
Он должен был считаться с мнением брата.
Ли Гоуэр пришел в себя, с легким удивлением взглянул на него и тихо ответил: Это ведь не мне благодарность. Брат, зачем ты спрашиваешь меня? Решай сам. Сейчас ни у кого в деревне нет лишнего зерна.
Я не знаю, как решить, брат.
Ин Фэн походил на огромного пса, которого обидели: его хвост, обычно радостно вилявший, теперь был печально опущен.
Тогда…
Тогда как быть, брат? — Ин Фэн с надеждой вглядывался в него.
Мутный взгляд Старейшины Ли переметнулся с одного на другого, и он вздохнул: Старею я, голова уже не та. Ли Гоу, не держи на нас зла, мы не со зла это делали. Семья так сурово с тобой обходилась только из-за того, что ты… Примите эту еду, пожалуйста.
Когда он закончил говорить, Ли Гоуэр перевел взгляд с Ин Фэна на Старейшину Ли и на ребенка, который держал корзину с провизией, но в чьих глазах читались страх и отвращение.
Ребенок был еще мал и не умел скрывать ненависть, затаившуюся на дне души.
В спокойном, как гладь воды, сердце Ли Гоуэра, словно от брошенного камня, пошли круги, один за другим.
http://bllate.org/book/28388/3431260
Готово:
