Се Цзин, казалось, остался совершенно равнодушен к его вспышке. Лишь когда Шан Сун замолчал, тяжело дыша, он неотрывно смотрел на него и прямо спросил:
— Ты так взволнован из-за этого Чэнь Юя?
Гнев Шан Суна резко оборвался на полуслове.
Чэнь Юй?
Какое вообще отношение Чэнь Юй имеет ко всему этому?
Он внезапно вспомнил сообщения, которые присылал ему Чэнь Юй, и на душе у него скребли кошки. Его взгляд невольно заскользил в сторону, а голос заметно стих:
— При чём здесь он... Это моё личное дело.
— Вот как, — в глазах Се Цзина промелькнула тень. Опустив ресницы, он произнес: — Но между тобой и им больше не будет никаких возможностей.
Шан Сун оцепенел на пару секунд, прежде чем до него дошëл смысл сказанного. Он недоверчно уставился на мужчину:
— Что... что ты сказал?
— Чэнь Юй, — чётко повторил Се Цзин. — Его перевели в филиал в городе H. Приказ пришёл сегодня утром.
В голове Шан Суна гулко зашумело, и он окончательно потерял дар речи.
Перевели? В город H? Из-за него?
У него в ушах стоял звон, кровь снова прилила к голове, а пальцы, цеплявшиеся за край стола, задрожали. Он уставился на Се Цзина и выпалил:
— ...Это твоих рук дело?!
Се Цзин не стал отпираться и кивнул:
— Да.
Его тон оставался спокойным, почти деловым, когда он пояснил:
— Я предложил ему будущее, от которого он не смог отказаться: должность заместителя генерального директора в филиале Цинго в городе H, увеличение годового оклада на пятьдесят пять процентов и чёткую перспективу карьерного роста. Это была возможность, идеально подходящая для его развития.
Стоило Се Цзину умолкнуть, как ярость Шан Суна, полыхавшая ярче всего, разом погасла, будто её накрыли плотным ватным одеялом.
Заместитель директора? Повышение? Настолько возросший оклад? Да ещё и с чётким карьерным треком?
Все заготовленные обвинения в духе «какое ты имеешь право», «ты зашёл слишком далеко» и «ты ломаешь человеку карьеру» застряли у него в горле.
Он даже помимо воли прокрутил в голове слова Се Цзина: пост замдиректора филиала в городе H действительно открывал куда больше перспектив, чем должность руководителя отдела интерфейсов в главном офисе.
У Чэнь Юя были неплохие способности к работе, амбиции тоже присутствовали, и раньше он уже жаловался Шан Суну на то, что возможности для роста в отделе UI-дизайна крайне ограничены.
— Ты... — запал Шан Суна иссяк, но он раздражённо поскрёб в затылке, взъерошив и без того не идеальные волосы ещё сильнее. — Да... да пусть даже ты повысил его и дал прибавку, так поступать всё равно нельзя! Ты же... ты просто всё купил за деньги и власть!
Се Цзин не ответил сразу, лишь молча глядя на него.
Утренний свет, пробивавшийся сквозь распахнутое окно Тинсюэсюаня, ложился на его безупречный профиль контрастными тенями, придавая лицу неуловимое выражение.
В конце концов, он не стал спорить или оправдываться, а лишь тихо произнёс, признавая свою вину:
— Я знаю, что это неправильно.
Он признал ошибку настолько просто и прямо, что Шан Сун даже растерялся.
Не отводя взгляда, Се Цзин продолжил:
— Но я не могу допустить, чтобы ты выбрал его. Даже мысль о такой возможности для меня неприемлема.
Шан Сун поперхнулся от столь прямолинейного заявления.
Лишь спустя добрую минуту он снова раздражённо потрепал себя по голове, чувствуя, что Се Цзин просто не поддаётся никакой логике:
— Ну ты... это уже совсем ни в какие ворота!
Он уставился на Се Цзина, пытаясь воззвать к здравому смыслу:
— Профессор Се! В делах сердечных разве не должно быть так... даже если Чэнь Юй рядом, даже если есть другие варианты, я всё равно выбираю тебя — вот тогда это по-настоящему правильно! Кто же ведёт себя так, как ты, — просто берёт и устраняет соперника?
Се Цзин молча выслушал его до конца. Его густые, длинные ресницы слегка дрогнули и опустились, скрывая сумрачный блеск в глазах. Затем его тонкие губы шевельнулись, и он тихо выронил два слова:
— Не выйдет.
Я хочу коснуться тебя, Шан Сун.
— Не выйдет.
Шан Сун моргнул:
— ...Что не выйдет?
Се Цзин на мгновение замолк и наконец заговорил:
— Если говорить о том, что обычно полагается в нормальных отношениях — внимание в любую минуту, свидания на людях, непринуждённые прикосновения, разделение повседневных мелочей...
Он сделал паузу, и его ресницы едва заметно затрепетали:
— Совокупная конкурентоспособность Чэнь Юя выше моей.
Се Цзин продолжил тем же ровным тоном, звучавшим так, будто он препарировал собственные слабости:
— Я не могу дать тебе всего этого. По крайней мере, сейчас — не могу.
— Это моя проблема, поэтому... — тут он поднял взгляд на Шан Суна, — мне пришлось прибегнуть к некоторым мерам, чтобы он ушёл от тебя.
Шан Сун остолбенел окончательно.
Он тупо смотрел на Се Цзина, на это лишённое ярких эмоций лицо, в котором почему-то сквозила пронзительная, хрупкая красота. Смотрел — и вдруг почувствовал, что его сердце словно искрошили на мелкие кусочки, до того остро и горько стало внутри.
...Да как вообще можно так прямо признаваться в том, что ты не справляешься?! Да еще и говорить об этом с таким... жалостливым видом.
Закончив говорить, Се Цзин умолк. Он просто сидел, потупив взор, и длинные ресницы прятали от посторонних глаз все его чувства.
В Восточном флигеле воцарилась зловещая тишина, нарушаемая лишь мерным журчанием воды за окном.
Шан Сун приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но понял, что в горле пересохло.
Маленькая искра злости из-за того, что Се Цзин сплавил Чэнь Юя, бесславно растворилась перед лицом этого честного признания поражения.
Он ненавидел тайный контроль Се Цзина, тяготился его не знающими компромиссов методами в отношении соперника, но стоило этому мужчине продемонстрировать хоть капельку уязвимости, как его и без того зыбкая оборона рассыпалась, словно намокнувшая бумага.
Добрую минуту спустя Шан Сун обрёл голос и обречённо спросил:
— И что теперь предлагаешь?
Глубоко вздохнув, он со сложным выражением посмотрел на Се Цзина, силясь сделать голос ровным:
— Се Цзин, я не хочу обманывать ни тебя, ни себя больше.
— Всё, чего я хочу — это иметь возможность зайти с кем-то в любую забегаловку у дома, вместе сходить в кино на новинку, гулять по набережной, держась за руки, и совершенно естественно обниматься и целоваться, когда станет зябко или просто радостно... Самые обычные, нормальные отношения.
— Но этого ты мне дать не сможешь никогда.
Он глядел на резко заострившиеся линии челюсти Се Цзина, сжав зубы, и продолжал:
— Раньше я не понимал, почему ты не можешь. Думал, что ты просто не хочешь, что я недостаточно хорош или что я тебе вовсе не нравлюсь... Из-за этого я действительно страдал и в конце концов отступился. Теперь я знаю: у тебя есть свой статус и свои непреодолимые обстоятельства. Что ж, ладно, мы и впрямь люди из разных миров.
— Так что, правда, не нужно себя ломать. Ты заставляешь себя приспосабливаться к моей обыкновенности, а я — заставляю себя принимать твою необычность. Зачем эта взаимная боль, какой в ней смысл? Неужели... неужели ты и правда собираешься и дальше вести себя столь неразумно и держать меня взаперти в этих горах? Положи руку на сердце, это по-твоему нормально?
Это были самые разумные и искренние слова, на которые хватило всей его оставшейся смелости. Закончив говорить, он замолк и в упор посмотрел в глаза Се Цзину, исполненный горькой трезвости.
Руки Се Цзина, лежавшие на коленях, в какой-то момент сжались в кулаки.
Дождавшись, пока Шан Сун закончит, он выдержал его взгляд и поправил:
— Не навсегда.
И он начал неуклюже, пункт за пунктом перечислять то, что действительно был в силах дать:
— Еда — отныне каждый день, пока я в Сишане, я могу есть вместе с тобой, где угодно. Кино — в Восточном флигеле Тинсюэсюаня есть отличная аудио- и видеоаппаратура, огромная база фильмов, в любой момент. Если тебе станет скучно, здесь большой сад, мы можем гулять. Что же касается... остального...
Он сделал паузу, его кадык судорожно дёрнулся, а голос стал ещё тише:
— Остальному я учусь.
Шан Сун опешил:
— Учишься? Чему учишься?
Се Цзин отвёл взгляд, опуская ресницы; его глаза казались ещё темнее, когда он произнёс:
— Последние полгода я... проходил необходимую тренировку на адаптацию. Или, если точнее, десенситизацию.
Он снова посмотрел на него, слегка нахмурив брови, словно старательный ученик, отчитывающийся о проделанной работе:
— Просто результаты пока не дотягивают до ожидаемых, требуется ещё время и практика.
Шан Сун широко распахнул глаза, и его голос сорвался:
— Десенситизация? К чему?!
Се Цзин помолчал немного и ответил:
— К чрезмерным защитным реакциям на внезапные прикосновения, а также к избыточной тревожности в неконтролируемой социальной среде.
Его голос по-прежнему звучал ровно, но Шан Сун почему-то расслышал в нём скрытое напряжение:
— Например, к приближению, не несущему угрозы. К попыткам пожать руку при помощи вспомогательных средств и... к объятиям.
Шан Сун онемел окончательно. Он приоткрыл рот, но не мог вымолвить ни звука.
Выходит, все эти полгода Се Цзин не просто следил за ним из тени — он самостоятельно проходил через... терапию десенситизации?
Этот чурбан... да как он мог?
С одной стороны, творить такие пугающие вещи, а с другой — втайне проделывать столь трогательную работу, не оставляя человеку ни единого шанса проявить жесткость?
Шан Суну показалось, что его горло будто забило чем-то тяжёлым, а в глазах и в носу защипало от слез.
Он с отчаянием отвернулся, не смея больше смотреть в эти до боли честные глаза Се Цзина, боясь снова поддаться слабости и забыть все обиды.
Он даже начал корить себя за те резкие слова о нормальной любви, которые только что выпалил. По крайней мере, не стоило говорить их Се Цзину, ведь правда заключалась в том, что они действительно... не подходили друг другу.
Для Се Цзина само требование подобных вещей было жестоким насилием, а для него, Шан Суна, попытки стерпеться — не меньшей безответственностью перед самим собой.
На этом стоило закончить.
Больше не спрашивать, не слушать, не искать для себя никаких лазеек к прощению.
Но этот вопрос застрял в горле, и если бы он не задал его, то просто задохнулся бы.
— ...И как выглядит эта десенситизация?
Се Цзин молчал очень долго.
В Восточном флигеле слышалось лишь упорное журчание воды за окном. Мужчина слегка опустил взгляд, глядя на собственные руки, лежавшие на коленях.
Эти чётко очерченные, сильные и длинные пальцы сейчас сами собой нервно подрагивали на кончиках, словно вспоминая нечто крайне неприятное.
— Сначала это была работа с разными текстурами материалов, — заговорил он ровным, глухим тоном, будто рассказывал о чём-то постороннем. — Фиксация времени выносливости и... физиологических реакций.
http://bllate.org/book/28168/3405804
Готово:
