Хаос вспыхнул внезапно. Я поспешила вперед, пытаясь разжать его пальцы, но он отшвырнул меня, приказав не лезть в дела взрослых.
С того дня он, казалось, нашел для себя идеальный способ выпускать пар. День через два он затевал ссору, а затем начинал бить. Мама не сдавалась, временами пыталась дать отпор, но силы были неравны, и победа всегда оставалась за ним. Выдохшись, он просто уходил в комнату спать.
Позже ему стало мало избивать одну лишь маму, и он начал втягивать в это меня.
Мама отчаянно пыталась защитить меня, принимая удары на себя, словно под проливным дождем. В ней жила какая-то упрямая, несгибаемая сила: даже избитая, она продолжала огрызаться, называя его ничтожеством, которое не умеет ничего, кроме как срывать злость на женщинах в собственном доме.
Он бил и пинал её, пытаясь вытащить меня из-за её спины, желая избить прямо у неё на глазах, чтобы закрепить за собой статус единоличного хозяина дома, чьи слова не подлежат обсуждению.
Закончив экзекуцию, он уходил в спальню и проваливался в тяжелый сон. Повсюду валялись осколки бутылок, а в воздухе, смешиваясь с запахом спиртного и табака, стоял тошнотворный дух гниения, от которого меня выворачивало.
Я сказала маме, что нужно вызвать полицию, но она вырвала телефон из рук, прежде чем я успела сделать вызов. Она отругала меня за неразумность, твердя, что сор из избы не выносят, и даже боялась открыть дверь, чтобы попросить помощи.
Я настаивала на своем, говоря, что нужно позвать его родню, чтобы те разобрались. Она забрала мой телефон, я попыталась его отобрать, но не смогла. В ярости я закричала на неё: Если не отдашь, я возьму нож и убью его!
Она вдруг ударила меня по лицу. Её глаза покраснели и наполнились слезами.
Когда он бил её, она не проронила ни слезинки. Почему же сейчас, из-за моих слов, она плачет?
Как ты можешь такое говорить? Тебе всего десять с небольшим, откуда у тебя такие мысли? — рыдала она. — Если ты правда это сделаешь, что с тобой будет потом! Как же мне тогда жить! Мама не может… не может без тебя…
Она обнимала меня и плакала долго, а я стояла, оцепенев, и слезы беспрерывно текли по моим щекам, молча, безнадежно разбиваясь о её спину.
Мой родной отец ушел, когда мне было шесть лет, и с тех пор за десять с лишним лет не проявил ни капли участия. Мы с мамой жили вдвоем, и я никогда не чувствовала, что мне чего-то не хватает. В нашей маленькой жизни, где были только мы, я часто ощущала себя счастливой и беззаботной.
Она мечтала о прекрасной любви и полноценной семье. Я знала, что у неё должна быть собственная жизнь, она не могла всё время вертеться только вокруг меня, это было бы несправедливо. Поэтому, когда у неё появился парень и её лицо засияло искренней улыбкой, я по-настоящему радовалась за неё.
Думаю, они когда-то и правда любили друг друга, иначе не дошли бы до свадьбы. Но, видимо, у такой любви есть срок годности: как только страсть утихает, наружу выходит самое неприглядное и подлинное нутро каждого человека.
После каждой ссоры, проснувшись, он начинал ласково разговаривать с мамой, будто той потасовки никогда и не было. Он сам предлагал помочь натереть ушибы лечебным бальзамом, а мама, которая не терпела давления, но быстро оттаивала от ласки, каждый раз принимала его примирительные жесты.
Он даже не удосужился извиниться ни разу.
Я спросила маму, почему она не разведется. Она ответила, что он просто напивается, до развода дело еще не дошло.
Я сказала, что однажды он забьет тебя до смерти. Она возразила: Он не такой, он просто подавлен, я сама виновата — не стоило говорить колкости, он ведь так дорожит своим достоинством.
Я ответила: Я сойду с ума. Каждый раз, когда он бьет тебя, мне хочется вбежать на кухню, схватить тесак и искромсать его.
Она замерла, а потом обняла меня и прошептала: Мама была неправа, это мама виновата.
От её слов мне захотелось кричать. Какая здесь её вина? Да как она могла быть виновата? Она всю жизнь была сильной и самостоятельной, почему же именно с этим человеком она так споткнулась?
Я сухо сказала ей: Если это повторится, я вызову полицию.
На этот раз она не стала меня останавливать.
На пятый день Китайского Нового года он снова избил маму. Я позвала на помощь дядю, с которым мы давно не общались — присутствие взрослого мужчины давало мне больше шансов на успех.
Полиция приехала быстро. Он не успел нанести и пары ударов, как раздался звонок в дверь. Открыв её и увидев полицейских, он остолбенел, но быстро взял себя в руки и пригласил их войти.
Он заявил, что это была всего лишь семейная перепалка, и уверял, что на теле мамы нет ни единой царапины.
От его слов я похолодела. В этот миг всё, что раньше казалось мне непонятным, сложилось в единую картину. Я не ожидала, что он будет настолько хитер.
Он бил так, чтобы не оставить следов: только в те места, которые скрывает одежда. Никакой крови, только синяки, а те, что были, давно зажили благодаря тем самым бальзамам.
Полицейские спросили маму, правда ли это. Он тоже посмотрел на неё с выражением глубокой скорби и обиды, будто его несправедливо обвиняют: Скажи им правду, бил ли я тебя?
Мама перевела взгляд с них на меня, в её глазах мелькнул испуг. Она стояла в углу, сжимая свое запястье, и под их пристальными взглядами наконец опустила голову: Нет.
Выяснив обстоятельства, полицейские дали пару советов, мол, решайте дела мирно, праздник ведь, негоже ссориться. Он проводил стражей порядка до самой двери и виновато произнес: Понимаю, конечно, понимаю. Я обязательно всё глубоко обдумаю.
Чувство безнадежности накрыло меня с головой. У меня нет доказательств, а он использует слабость маминого сердца, чтобы избежать наказания за свои преступления.
Домашнее насилие становилось всё чаще, и злоба бесконтрольно разрасталась там, где никто об этом не знал.
Я начала учиться давать отпор.
Сначала я просто сверлила его взглядом — таким, будто готова убить, а потом начала бросаться на него, кусаться и пинаться. Но после пары попыток он швырнул меня на широкий подоконник, и я с силой ударилась спиной о стену.
Я не могла лезть вперед — это лишь привело бы к тому, что мама пострадала бы еще сильнее. Я пыталась снять его избиения на видео, но стоило ему заметить, как он тут же отбирал и разбивал мой телефон.
Я чувствовала невыносимое давление, мне нечем было дышать. Мама не могла набраться решимости упечь его в тюрьму, ей мешал стыд перед родственниками.
Её нерешительность усугубляла положение, но это никогда не было её виной — виноват лишь тот, кто проявляет насилие.
Я не могла обвинять маму, и я не могла позволить ей оказаться в безвыходном положении. Всё, что мне оставалось — это молчать. Я ненавидела себя за свою слабость и беспомощность, за то, что не смогла остановить жестокость этого человека.
Я смотрела на этот хаос и отчаянно молилась, чтобы стекло за моей спиной разбилось в следующую секунду, чтобы я могла рухнуть вниз с двадцатого этажа и разбиться вдребезги.
http://bllate.org/book/27733/3366082
Готово:
