Кухня и кабинет располагались по обеим сторонам небольшого дворика. Их двери и окна были распахнуты настежь, но, как ни странно, в кабинете царила идеальная чистота — даже в углах нельзя было заметить ни малейшей пылинки.
Лань Цзэань прислушался к своим ощущениям и перевел взгляд на полую лампу в форме лотоса, висевшую точно посередине потолка.
Внутри лампы находился ночной жемчужинкой излучающий мягкий беловатый свет, а сам светильник был оплетен миниатюрным и очень искусным массивом. Лань Цзэань не почувствовал от него никакой угрозы и предположил, что это, скорее всего, вспомогательный массив, который, судя по всему, и являлся истинной причиной идеальной чистоты в кабинете.
Даже спустя семьсот лет, несмотря на смену поколений и превратности судьбы, здесь всё оставалось прежним — безупречно чистым, резко контрастируя с кухней.
Тот, кто жил здесь, определенно любил книги.
Лань Цзэань почти мгновенно подумал об этом человеке.
Об ученике Бессмертного Владыки Цан Сяо, погибшем семьсот лет назад.
Ему вдруг ужасно захотелось узнать, каким же человеком был тот самый ученик.
В кабинете действительно нашлись книги, которые искал Лань Цзэань: прямо у входа, на правой стене, рядами стояли сплошные кулинарные рецепты.
Вот оно что, неудивительно, что Бессмертный Владыка Цан Сяо с ходу велел ему готовить, ведь его прошлый ученик оказался профессиональным поваром.
Книг было слишком много. Лань Цзэань долго выбирал, пока не остановился на потрепанном на вид томике — по нему сразу было видно, что книгу часто перелистывали, и он успешно отыскал в ней рецепт пресного супа с лапшой.
Записки о сотне вкусов, рецепт шестой: пресный суп с лапшой.
Ниже шли четыре чуть более мелких иероглифа: чистый бульон, свежий вкус.
Всего четыре простых слова, но под ними было густо исписано целое письмо, а в самом конце виднелись рукописные примечания. Лань Цзэань догадывался, что их тоже оставил прежний ученик.
Тесто месить небольшими порциями, добавляя воду в несколько заходов; лучше делать его покрепче.
Бульон варить на свином жире — чтобы был ароматным, но не жирным.
Цвет бульона не должен быть слишком темным, а крупицам жира не положено плавать в избытке.
И наконец: в нарезанный зеленый лук класть только зеленую часть, избегая белой.
Голова Лань Цзэаня окончательно пошла кругом.
Когда он раньше отправлялся в Мир Культивации вместе с Ли Сюфанем, ему уже доводилось пробовать подобную тонкую и длинную лапшу, только называлась она иначе. Услышав недавно от Чу Маньчуаня слова просто приготовь что-нибудь, он и впрямь наивно подумал, что это проще простого.
Лань Цзэань перечитал всё три раза, убедился, что запомнил каждый пункт, и вернул Записки о сотне вкусов на полку.
Когда он вышел наружу, ночное небо уже украсила россыпь звезд, а в дуновении ветра послышалась легкая прохлада.
Опустив голову, он не заметил, что окно главного дома распахнуто. Чу Маньчуань с комфортом устроился перед ним, подперев голову рукой, и с невозмутимым видом наблюдал за Лань Цзэанем — за Лань Цзэанем, который выглядел так, будто потерял душу.
Что? Ты не умеешь готовить? — неторопливо произнес Чу Маньчуань, слегка прищурив глаза, словно его одолевала дремота.
Услышав голос, Лань Цзэань наконец заметил Чу Маньчуаня. Он резко поднял голову и, встретившись взглядом с теми глубокими черными глазами, почувствовал, как слово не умею внезапно обрело вес, стало тяжелым и застряло в горле, наотрез отказываясь слетать с языка.
Ему вдруг стало неловко в этом признаваться.
Просто потому, что... не хотелось и не следовало разочаровывать Учителя.
Умею! — с полной уверенностью, словно бросаясь в бой с сожженными мостами, решительно ответил Лань Цзэань. — Я справлюсь, Учитель.
Между ними тихо и незаметно развеялся густой аромат чая, смешанный с легкими нотками цветочного меда. Напиток был тем же самым Ветром весны над тающим снегом, который они недавно пробовали на Горе Цанцзин, но теперь эта чашка чая источала освежающую медовую сладость.
Это был совершенно особый чайный аромат — на удивление сладкий.
Лань Цзэань не удержался и опустил взгляд: в белоснежной фарфоровой пиале чайный настой был прозрачным до самого дна и отливал ярким абрикосово-желтым оттенком. Чайные листья, опустившиеся на дно, тоже отличались от тех одинарных почек с Горы Цанцзин — здесь были собраны почка и один лист.
Не глядя на него, Чу Маньчуань заварил еще одну чашку и неспешно промолвил:
Заходи, мне нужно кое о чем с тобой поговорить.
Он заваривал чай очень небрежно: просто бросил в пиалу листья, долил сверху кипятка почти до краев — и дело с концом.
Совсем не так, как Лань Цзэань видел раньше в чайных домах.
Просто, грубо, непринужденно и безразлично — впрочем, это вполне соответствовало первому впечатлению, которое оставлял этот Преподобный Бессмертный.
Войдя в комнату, Лань Цзэань не стал озираться по сторонам, но и зажатым не выглядел. Подойдя ближе, он отвесил поклон:
Учитель.
Сначала попробуй мой чай, оцени, как получилось, — взмахнув рукой, Чу Маньчуань жестом предложил ему сесть напротив.
Лань Цзэань спокойно занял место, чинно поднял чашку, сначала вдохнул тонкий аромат чая, затем неторопливо сделал маленький глоток и, покривив душой, кивнул:
Чай Учителя превосходен.
По правде говоря, сперва он показался слегка горьковатым, но чайный лист был отменного качества, а мелкие недостатки не портили общей картины. К тому же этот чай заварил сам Учитель — даже будь в нем яд, пришлось бы выпить не моргнув глазом.
Чу Маньчуань кивнул — то ли поверил, то ли нет, — и лишь произнес:
Взгляни-ка на это.
Он одной рукой пододвинул к нему круглый кусок нефрита.
Нефрит был черным как смоль, с плотной и густой текстурой, обладая особой, изысканной красотой. Жаль только, что совершенство было с изъяном: нефрит оказался нецельным — неизвестно почему, но у него не хватало одного угла.
Как странно.
С первого же взгляда Лань Цзэаня непреодолимо потянуло завладеть им.
В сердце словно задели за какую-то сокровенную струну, и его внимание полностью приковалось к этому обломку черного нефрита размером с пол-ладони, не оставляя места ничему другому.
Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем Чу Маньчуань постучал пальцами по столу, и Лань Цзэань, словно пробудившись ото сна, с глуповатым видом посмотрел на сидящего напротив человека.
Он ошеломленно спросил:
...Учитель? Что это?
Чу Маньчуань молча всматривался в эти чистые глаза.
Человек перед ним был одновременно знаком и чужд.
Никогда еще — ни в один из прошлых моментов, ни сейчас — он так остро не осознавал, что застрял на месте в полном одиночестве, что лишь он один уже семьсот лет не может уйти отсюда и вырться на свободу.
Но в одном Чу Маньчуань был уверен точно.
Этот человек действительно ничего не помнит.
Забыл абсолютно всё. Напрочь забыл.
Кадык Чу Маньчуаня дернулся, а взгляд внезапно похолодел.
В комнате вмиг воцарилась тишина. Лань Цзэань услышал, как зачастило его собственное сердце, а накатывающее волной невидимое давление охватило его целиком.
http://bllate.org/book/27691/3362487
Готово:
