— Хм, теперь я понимаю, почему в твоем возрасте у тебя до сих пор нет пары. Оказывается, ты тоже гомосексуал?
Услышав слово гомосексуал, Тань Синь слегка нахмурился, даже не пытаясь скрыть отвращение. Сам по себе он вовсе не отвергал представителей этой ориентации: несколько лет назад, когда Ци Канши неожиданно объявил, что встречается с парнем из их же деревни, Чи Цзяле, с которым они вместе выросли, Тань Синь лишь на мгновение замер, а затем быстро благословил их. Он ненавидел другое — то, что гомосексуальность стала для Сун Пэна причиной обмануть Тань Цзинь, а теперь тот снова поднимал эту тему с совершенно беззаботным видом, втягивая в грязь еще и постороннего человека.
— Не принимай это близко к сердцу, у этого человека просто не все дома, несет всякую чушь.
Сначала Тань Синь обернулся, чтобы успокоить Жуань Жуань, и велел ей поскорее подняться наверх отдохнуть. Услышав, как затихают шаги, а затем хлопнула дверь, он наконец перевел внимание на Сун Пэн:
— Хочешь снова получить от меня тумаков?
Три года назад, когда Тань Цзинь исчезла, и Сун Пэн впервые объявился на их пороге, Тань Синь не сдержался и пустил в ход кулаки. Телосложением они были примерно равны, но в тот раз Сун Пэн оказался полностью под его градом ударов. Правда, в процессе Сун Пэн тоже отбивался, и в итоге полиция квалифицировала инцидент как обоюдную драку. Сам он просидел в участке шесть дней, в то время как Сун Пэн отделался штрафом, и его вытащили родственники. Насколько Тань Синю было известно, едва выйдя из полиции, тот сразу же угодил в больницу.Тань Синь считал себя человеком не склонным к импульсивности и насилию. С самого детства, не считая шутливой возни с друзьями, он никогда никого не бил. Поэтому он был твердо уверен, что во всем виноват Сун Пэн, и тот получил по заслугам.
С тех пор как после той драки он угодил в больницу, Сун Пэн испытывал перед этим шурином какое-то необъяснимое чувство страха. Он чувствовал, что во время ударов тот действительно был полон решимости пойти на любые жертвы — и это несмотря на то, что Тань Цзинь просто исчезла, а не умерла, и несмотря на оставшегося Сун Ланьдуна, за которым требовался уход. Помимо своей воли он потрогал ту половину лица, которую тогда знатно отметелили, скрипнул зубами и сразу перешел к делу:
— Тань Цзинь в последнее время с тобой связывалась?
— Нет, — покачал головой Тань Синь.
— Мне тут сказали, что на Южном железнодорожном вокзале видели твою сестру... — Довольно протянув это, Сун Пэн прищурился, изучая выражение лица Тань Синя, и убедился, что тот действительно ничего об этом не знает и никаких вестей от этой женщины не получал. Он тихо усмехнулся: брат с сестрой оказались не так близки, как он думал. — Если она вернется, чтобы навестить тебя, передай ей, пожалуйста, что я согласен на развод, но мне нужно поговорить с ней лично.Тань Синь чувствовал себя крайне озадаченным. Три года назад Сун Пэн ради приличия и пытаясь прикрыть свою гомосексуальность наотрез отказывался разводиться, а теперь вдруг согласился — тут наверняка крылось что-то тайное и неблаговидное. Поэтому он в ответ прищурился и спросил:
— С чего это ты вдруг согласился? Твои домашние узнали о твоих делах с тем мужиком, разрешили вам быть вместе, и теперь моя сестра стала тебе больше не нужна? Только не говори мне, что за три года ты по ночам раскаивался и у тебя проснулась совесть, раз уж ты решил исправиться и начать жить заново.
Выслушав это, Сун Пэн чуть было снова не подскочил, но, вспомнив слова одного друга, которого считал бывалым человеком, с трудом сдержался. Тот приятель говорил ему, что лучше всего уладить вопросы с браком до выхода компании на биржу, ведь часть имущества относится к совместно нажитому в браке; если же вторая сторона подаст в суд и потребует развода, раздел имущества определенно скажется на процедуре выхода на биржу.
Эти слова были сказаны несколько недель назад. Тогда он не придавал им особого значения, полагая, что Тань Цзинь то ли жива, то ли мертва, а деньги в его кармане — это его деньги. Однако буквально на днях, во время вечеринки, которую друзья устроили в честь скорого выхода его компании на биржу, кто-то обмолвился, будто видел его жену, лечившуюся где-то в другом городе последние три года. Раз уж она теперь вернулась, не выздоровела ли она, и почему бы не привести невестку на общие посиделки?
Услышав это, он покрылся холодным потом и тут же протрезвел. Слова друга закружились в голове, проигрываясь снова и снова. Подождав несколько дней и так и не дождавшись, пока эта женщина сама свяжется с ним, он в павильоне тревоги бросился искать Тань Синя. Независимо от того, было ли возвращение женщины в этот критический момент простой случайностью или чем-то еще, ей не позволено было повлиять на выход его компании на биржу. Ему нужно было поговорить с Тань Цзинь с глазу на глаз, во всяком случае, нельзя было доводить дело до судебных разбирательств.
Конечно же, истинную причину Сун Пэн называть не стал. Он верил, что развод — это отличный козырь; в конце концов, когда та вернется в семью Сун, за закрытыми дверями он сможет делать с ней всё, что захочет. Поэтому он не стал больше ничего объяснять, поднялся, направился к выходу и на ходу повторил свои прежние слова, лишь найдя другое оправдание и добавив к козырю в виде развода еще немного весу:
— Я действительно собирался развестись еще с прошлого года. Теперь же кое-кто видел, как она вернулась, так что это дело, естественно, пора ставить на повестку дня. Я повторяю то же самое: если она вернется к тебе, пожалуйста, передай ей это... Кроме того, на опеку над Сун Ланьдуном я тоже претендовать не буду.
Спустя пару секунд у дверей раздался громкий хлопок, в момент, когда дверь открылась, хлынул свет и тут же исчез, а первый этаж снова погрузился в тишину.
Тань Синь не шевелился и еще какое-то время сидел в гостиной.
Он думал о том, что от самого прихода Сун Пэна и до его ухода единственным разом, когда тот упомянул Сун Ланьдуна, было заявление об отказе бороться за опеку. Он не спросил ни единого раза: как там Дундун в последнее время? хорошо ли живется Дундуну? — и даже не удосужился притвориться и принести с собой хоть что-нибудь из детских вещей.Даже притворяться больше не считает нужным. Покрутившись в мыслях, Тань Синь пришел к такому выводу, прикрыл ладонью лицо и усмехнулся. Впрочем, удивляться здесь было нечему: в конце концов, за последние три года Сун Пэн совершенно не интересовался этой родной дочерью. Когда Сун Ланьдун исполнилось два года, он взял ребенка отпраздновать день рождения в городской Макдональдс. После обеда, столкнувшись на улице с Сун Пэном, который шел вперенимку под руку с каким-то мужчиной и выглядел весьма любезно, Тань Синь тогда опасался, не подойдет ли тот с какими-то разговорами, однако Сун Пэн лишь бросил на него мимолетный взгляд, а затем развернулся и ушел.
В этот момент Тань Синь внезапно вспомнил, как Сун Ланьдун впервые спросила его: «Папа и мама, где они?». Девочка рассказала, что в детском саду некоторые дети спрашивали ее, почему за ней каждый день приходит только дядя, в то время как за остальными — папа с мамой. К этому вопросу он подготовился заранее, но, услышав его вживую, все же на мгновение опешил. Быстро справившись с выражением лица, он тут же ответил:
— Папа с мамой уехали на заработки. Совсем как папа и мама Сяо Цзюнь, они отправились далеко-далеко зарабатывать большие деньги, поэтому не могут возвращаться каждый день. И пока у них нет времени забирать Дундун, они попросили об этом дядю.
— Оу, а когда же они вернутся? — продолжала расспрашивать Сун Ланьдун.
Тань Синь дал точно такой же ответ, который давным-давно продумал:
— Заработают денег и вернутся. Но сейчас экономическая ситуация не самая простая, зарабатывать на службе трудновато, так что придется еще немного подождать.
Сун Ланьдун, казалось, наполовину поняла, наполовину нет, но кивнула и выглядела при этом очень довольной. Наверное, потому, что убедилась: у нее есть папа и мама, она вовсе не брошенная сирота.
Только вот... Тань Синь закрыл лицо обеими руками. Сколько еще он сможет обманывать Сун Ланьдун? Сун Пэн никогда в жизни не признает этого ребенка, да и за прошедшие три года Тань Синь так и не смог до конца понять отношение Тань Цзинь к дочке. По мере того как Сун Ланьдун подрастала, он все чаще задавался вопросом: правильно ли лгать ребенку? Неужели это неверно? Наверное, ему следовало напрямую сказать малышке, что у нее нет счастливой и полной семьи. Но стоило ему взглянуть на полные надежды глаза Сун Ланьдун, как у него действительно пропадал дар речи. И тогда он бессчетное количество раз втайне придумывал оправдания для самого себя, уговаривая себя, что он всего лишь...
— Тань-гэ?
Тихий оклик, полный нерешительности, заставил Тань Синя резко вернуться к реальности. Он поднял голову и увидел, что Жуань Жуань стоит неподалеку с чашкой в руках и смотрит на него с растерянным видом.
Их взгляды встретились, и Тань Синь спросил:
— Что такое? Что-то случилось? Почему ты не отдыхаешь, мы ведь гуляли целое утро.
Жуань Жуань немного поколебался, а затем осторожно протянул ему стакан с водой:
— Ты... ты в порядке? Я вовсе не хотел тебе мешать, просто заметил, что тебе вроде как нездоровится... Не хочешь выпить воды?
Тань Синь быстро бросил какое-то дежурное «все в порядке», взял стакан и добавил «спасибо», но пить сразу не стал. Лишь крепко сжал чашку в ладонях, а спустя мгновение легко вздохнул:
— Прости, устроил тут перед тобой сцену. Тот человек просто мелет языком все подряд и только оскорбил тебя, я приношу извинения за него.
Жуань Жуань покачал головой и мягко улыбнулся:
— Ничего страшного.
То ли из-за недавнего инцидента и вызванных им приступов злости и чувства вины Тань Синю стало тяжело дышать, то ли из-за нескрываемой заботы на лице человека напротив, но перед лицом того, кого он знал едва ли полмесяца, Тань Синь впервые в жизни почувствовал непреодолимое желание излить душу:
— Только что... этот мужчина — папа Дундун.
Он не стал вдаваться в подробности, упомянув лишь, что отец Дундун — далеко не лучший мужчина и отец, что он явился сюда и совершенно не проявил интереса к ребенку, а также признался, что сам пребывает в полном смятении: правильно ли вообще так бессовестно лгать Сун Ланьдун? Говоря об этом, он из-за чувства внутренней вины то и дело оглядывался в сторону второго этажа, проверяя, не проснулась ли Сун Ланьдун, и лишь убедившись в этом, продолжал речь.
Выговорившись, Тань Синь вдруг почувствовал неловкость. Во-первых, он редко изливал кому-то душу — обычно сам выступал в роли благодарного слушателя, и это был первый раз за три года, когда он открыл кому-то свои истинные мысли и те тайные, затаенные тревоги. Во-вторых, он вот так выпалил все подряд, совершенно не заботясь о том, приятно ли это собеседнику; а вдруг тот чувствует себя неловко, но вынужден сидеть здесь и слушать лишь из вежливости к нему?
Он как раз собирался извиниться перед Жуань Жуанем, намереваясь сказать, что не стоило нести всю эту чепуху, как собеседник плотно сжал губы и, приняв какое-то твердое решение, стремительно подался вперед, заключив его в короткие объятия, и тут же отпрянул назад. На его лице отразилась легкая печаль, но при этом он произнес очень непринужденным, однако искренним тоном:
— Тань-гэ, тебе пришлось тяжело.
Эта неподдельная грусть, почти не успевшие передать тепло объятия и простая фраза всего из семи слов вызвали у Тань Синя странное, щемящее чувство.
Он отчетливо понимал, что этот малознакомый паренок испытал такие эмоции из-за него, но о чем здесь вообще грустить? Воспитание Сун Ланьдун — это его прямой долг, и именно поэтому все три года ему казалось, будто он никогда по-настоящему не задумывался над тем, тяжело ему или трудно, и уж тем более он никогда никому не жаловался.
Но в этот момент, услышав столь простые слова утешения, он в каком-то тумане вдруг осознал:
Оказывается, где-то в глубине души он тоже страстно желал, чтобы его оценили по достоинству и просто заметили.
Тань Синь изо всех сил зажмурился, сдерживая подступившую к горлу колющую боль, запрокинул голову и залпом осушил воду в стакане. Спустя мгновение он тихо пробормотал «спасибо», избегая смотреть Жуань Жуаню в лицо.
http://bllate.org/book/27436/3332726
Готово:
