Но где было прятаться? От этого удара всё равно не уйти.
Чжан Тяньмин стиснул зубы, пальцы его сжались, на тыльной стороне ладони проступили тонкие вены.
В глубине души он машинально отсчитывал удары палки, а в голове, словно натянутая струна, металось сомнение.
В тот момент, когда должен был раздаться десятый удар, ноги помимо воли рванулись с места, и он, развернувшись, бросился вперёд!
Да Я и Хромой в испуге хотели остановить его, но было уже поздно. Они во все глаза смотрели, как Чжан Тяньмин, преодолевая порывы ветра, во весь опор выбежал под тополь и, подставив своё маленькое тельце, принял на себя тяжёлый удар, направленный на другого человека.
Спину мгновенно обожгло нестерпимой болью.
Будто кто-то сломал ему позвоночник — тело онемело, и по инерции Чжан Тяньмин рухнул ничком.
Но почему-то, хотя удар пришёлся в спину, грудь болела в сотни раз сильнее, словно её грызли тысячи муравьёв.
Перед тем как провалиться в забытье, Чжан Тяньмин успел мимолётно пожалеть о содеянном.
Эх, несдержанность до добра не доводит.
В конце концов, в прошлой жизни он уже через это прошёл… разве можно шутить с больным сердцем?
—
«Тяньмин, ты взял лекарства?»
Чжан Тяньмин, надев школьный рюкзак, обернулся:
— Взял.
Бабушка Юй, с седыми волосами, уложенными в тугой пучок на затылке, с тревогой в глазах вновь и вновь наставляла его:
— Если почувствуешь себя плохо, звони домой, бабушка придёт за тобой в школу.
Чжан Тяньмин кивнул и улыбнулся:
— Бабушка, я ведь уже в старшей школе, справлюсь сам, не волнуйся.
Он было собрался выйти, но обернулся и вытащил из кармана леденец Альпенгольд.
— На школьных спортивных соревнованиях выдали.
Бабушка Юй на мгновение замерла, глядя на конфету в руках, а потом тихо рассмеялась:
— Ох уж этот ребёнок, раз в школе дали — сам и ешь, я ведь старуха, не люблю такие сладости.
Чжан Тяньмин, стоя в дверях, не отступал:
— Бабушка, попробуй, очень вкусно.
Бабушка Юй поспешно закивала:
— Хорошо-хорошо, только на велосипеде едь осторожнее, не упади.
— Я знаю.
…
У Чжан Тяньмина слегка болела голова, а воспоминания юности, словно дым, рассеивались в памяти.
В конце концов, с момента окончания им университета прошло уже два года, да и бабушка Юй умерла два года назад.
Но всякий раз, когда ему снились эти сцены, на сердце у Чжан Тяньмина становилось сладко, словно в банке с мёдом. Он бережно хранил эти воспоминания, собирался с духом и усердно жил и учился, словно только так мог отплатить за доброту бабушки Юй.
В последнее время Чжан Тяньмин разрывался между стажировкой и подготовкой к экзаменам в магистратуру, дни его проходили в суете среди толп таких же студентов, он почти не имел времени на отдых и редко возвращался мыслями в прошлое.
Он устало открыл глаза, и яркий, режущий свет заставил его машинально поднять руку, чтобы закрыться.
Но, увидев собственную детскую, тонкую ладонь, он замер.
Долго смотрел на ладонь, а потом медленно перевёл взгляд через узкие щели между пальцев на старый, выцветший потолок и тусклую лампу дневного света, висевшую на проводе.
Чжан Тяньмин постарался привести в порядок хаотичные мысли и постепенно пришёл в себя.
Когда взгляд сфокусировался, боковым зрением он заметил, что у кровати кто-то сидит!
От испуга у него едва душа в пятки не ушла. Он инстинктивно отпрянул, но едва шевельнулся, как резкая боль в спине пронзила всё тело, в глазах потемнело, а дыхание перехватило.
От этого слабого движения человек у кровати поднял голову, и пара угольно-чёрных глаз уставилась на Чжан Тяньмина.
Это заставило Чжан Тяньмина забыть о боли и снова замереть.
Гао Цин.
Десятилетний Гао Цин.
Хотя прошло больше десяти лет, Чжан Тяньмин никогда не забыл бы, как выглядел Гао Цин.
Такой же худощавый мальчик сидел на табурете у кровати, волосы растрёпаны, на виске синяк, весь в грязи.
На нём были чёрные брюки и футболка — неизвестно, сколько времени их не стирали, они были сплошь покрыты пылью и грязью.
Но даже в этом жалком виде в его глазах светился холодный, пронзительный блеск, словно у орла, парящего в небе, что придавало его безэмоциональному лицу оттенок холодности.
— Зачем ты закрыл меня?
Хриплый голос вернул Чжан Тяньмина к реальности. Превозмогая острую, словно иглами, боль в спине, он лихорадочно искал оправдание своей вчерашней импульсивности.
А потом ответил как есть:
— Не мог на это смотреть.
Мальчик слегка нахмурился, озадаченный таким ответом, его взгляд словно спрашивал: почему же раньше ты мог на это смотреть?
Чжан Тяньмин поджал губы, притворяясь, что не понимает, ведь раньше он не знал, что будет происходить в последующие пятнадцать лет.
Теперь он знал — вот и не сдержался, бросился на помощь.
Впрочем, если вдуматься, избиение Гао Цина во дворе было делом обычным, и если кто-то вдруг решит его защитить, это не могло не вызвать удивления.
У Чжан Тяньмина болели и голова, и спина. Он смотрел на суровое лицо мальчика у кровати, которое было сейчас серьёзнее, чем у самого Гуань Юя. На детском, ещё не окрепшем лице застыло такое выражение, будто он не уйдёт, пока не получит разумного объяснения.
Будь Чжан Тяньмин и вправду восьмилетним ребёнком, он бы наверняка испугался такого вида Гао Цина и пожалел бы о своей доброте.
Но он знал, что перед ним всего лишь десятилетний мальчишка, и если он сам не захочет ничего говорить, никто не заставит его открыть рот.
Чжан Тяньмин вздохнул про себя и снова оглядел Гао Цина.
Синяк на его виске начал чернеть — видимо, это место уже было ушиблено ранее, а теперь добавилась новая травма.
Под грязной чёрной одеждой, несомненно, скрывалось ещё больше ссадин и синяков.
Десятилетний ребёнок — не железный.
Чжан Тяньмин вчера жалел, что бросился под удар, боясь, что из-за этого может лишиться жизни.
http://bllate.org/book/27269/3502778
Готово: