Готовый переклад Wuwang / Уван: Розділ 1. Саньцин

Ми Ло был мертв.

С небес лил проливной дождь, а луцижэнь*, одетый в одни лохмотья, перебирал струны своего циня, изготовленного из древесины мухэ*. Звуки инструмента сливались с его хриплым пением, то и дело прерываемые дождем.

*бродячий артист

*буквально «древесный лотос». Растение, встречающееся в Южном Китае.

– Беспринципен и жесток был нрав Ми Ту… убив сотни тысяч солдат и мирных жителей, он свершил преступление против воли Небес. И не ведал он искупления… И ныне сотни с лишним душ из рода Ми... лишились рассудка, обратив оружие друг против друга...

Ча Цюэ, промокший до нитки, оставался равнодушен к этому пению. Он смотрел прямо перед собой, позволяя дождевым струям стекать за ворот, его дорожный плащ давно пропитался влагой.

– Наследный принц Ми Цзинь похитил золотую корону, убив фувана* у городской стены… кровь взметнулась ввысь на десять чжанов* и в третью стражу* кровавый ливень обрушился на землю…

*обращение ребенка к отцу, носящему титул «ван» (титул знати, исторически присваивавшийся принцам или высокопоставленным государственным деятелям)

*мера длины, равная 3,3 метра

*в Древнем Китае традиционная система исчисления ночного времени, разделенная на пять периодов по два часа каждый. Третья стража – время с 23:00 до 01:00. Иногда используется для обозначения полночи

Казалось, сами небеса разверзлись, яростно низвергая потоки дождя. Стояла поздняя осень, ночи были холодными и безлюдными. Голос певца сорвался, и чья-то рука грубо дернула его, заставляя умолкнуть.

– Опять завываешь, словно на похоронах? – лысый мужчина в сопровождении группы солдат подошел ближе к странствующему певцу. Он, изрыгая грязные ругательства, вырвал у него цинь. – Поёшь, поёшь, поёшь... А хочешь, я тебе спою, гнида паршивая? Эти стихи запретили еще несколько дней назад, а ты всё прикидываешься, будто не знаешь?

Луцижэня грубо толкнули, и он повалился в грязную лужу. Сплюнув в сторону, он с вызовом пробормотал:

– Ну и как вы запретите петь? Только головы рубить и умеете. Разве мало голов вы снесли за эти годы? Но вот незадача: эта песня не имеет конца!

– Еще один, кто не ценит того, что имеет, – лысый прошёлся вокруг луцижэня, его военные сапоги с чавкающим звуком месили грязь. – Чего стоит твоя голова? Даже если я отрублю ее, то даже бросить в канаву уже будет большой роскошью для тебя. Эй, отрежьте-ка ему язык, – холодно произнес он.

– Режьте, давайте! Да даже если ты вырвешь мне язык, тебе не заставить мир молчать! – прижатый к земле, луцижэнь отчаянно размахивал руками, продолжая кричать. – Сын, которого породил Ми Ту, отказался ему подчиниться, а его внук – сущий зверь! Что за ничтожество этот Ми Цзинь? Человек, нарушивший клятвы, убивший отца и перебивший собственных братьев...

Небо было черным как смоль, слышен был лишь гул падающего с неба дождя. Ча Цюэ медленно перевел взгляд: сквозь пелену дождя он видел, как ноги луцижэня судорожно дергаются в агонии.

«Нельзя шевелиться».

Капли дождя стекали по его лбу. Ча Цюэ не мигал, лицо его оставалось бесстрастным, он вместе с остальными наблюдал за луцижэнем.

Люди из группы лысого действовали быстро. И к тому моменту, как их главарь достал из-за пазухи кусок ткани, подчиненные уже передали ему отрезанный язык. Положив язык на ладонь, он сделал еще несколько шагов под дождем и крикнул толпе:

– Слушайте все! Что бы здесь ни говорил или ни делал Ми Ло, императорский двор объявил его предателем! Его Величество велел лишить его всех титулов и званий. Отныне всякий, кто вздумает укрывать мятежников или защищать остатки их рода, будут считать пособниками. Если это раскроется, вся семья виновного будет казнена!

Поблизости не горело ни одного огня, и в кромешной тьме отчетливо выделялся лишь силуэт лысого. Это был высокий, могучий и статный воин, и хотя на нем не было шлема, он носил пластинчатый доспех, который, согласно обычаям Чжунгу, полагался исключительно командирам гвардии Внутреннего двора да высокопоставленным военачальникам.

– Нет нужды объяснять, насколько ужасна эта песня, наши братья никогда не сочли бы человеком того, кто сочинил подобную клеветническую мерзость, – лысый обвел толпу зорким, как у ястреба, взглядом, его голос звучал сурово. – Скажу лишь одно: отныне запрещено не только петь подобные песни, но и слушать их! Тому, кто посмеет открыть рот, я вырву язык, а тому, кто вздумает слушать, отрежу уши. Если кто-то мне не верит – милости прошу, можете испытать судьбу.

Луцижэня, словно дохлого пса, уволокли прочь сквозь пелену дождя. Лысый зашагал прочь, тяжело ступая армейскими сапогами в сторону отряда Ча Цюэ. Это был отряд из сотни бойцов, облаченных в кожаные доспехи и укрытых поверх них плащами. Они уже полночи мокли под дождем, ожидая приказа.

– Слова, сказанные мгновение назад, предназначались не просто для того, чтобы вы их послушали. Все вы, кто прибыл сюда, должны осознавать собственную значимость. Глава префектуры Тяньсин наверняка не раз предупреждал вас о том, что можно делать, а чего нельзя, – лысый не отличался ни терпением, ни желанием повторять все по десять раз. Он шагнул к строю, и его острый словно нож, взгляд скользнул по лицам солдат, прежде чем он, казалось, наугад спросил у одного из них. – Как тебя зовут?

Солдат, к которому внезапно обратились, тут же ответил:

– Чэнь Циэр*!

*Чэнь – распространенная фамилия, а Циэр означает «седьмой сын» или «седьмой ребенок»

– Седьмой по счету, значит? - произнес лысый. - Неужели твоя семья могла прокормить столько ртов?

– Докладываю, генерал... – солдат так долго мок под дождем и дрожал от холода, что у него зуб на зуб не попадал, отчего его слова звучали с запинкой. – Нет... не могла. Четверо старших братьев умерли от голода...

– Это, конечно, прискорбно, но теперь, когда ты вступил в наш отряд «Призраки Сэньло», голодать тебе больше не придется, – лысый на мгновение умолк, а затем внезапно скомандовал. – Ешь.

Солдат растерянно уставился на лысого, поначалу не понимая смысла сказанного. Лысый приподнял край платка, жестом предлагая взять его содержимое:

– Не понимаешь? Я сказал – ешь.

Ткань давно пропиталась свежей кровью от лежащего на ней языка, и теперь ее цвет был ярко-алым.

Лицо Чэнь Циэра вмиг стало мертвенно-бледным, он в панике отшатнулся:

– Г-генерал... нет...

– Не хочешь? – переспросил лысый.

Ноги Чэнь Циэра подкосились, и под пристальным взглядом лысого он сбивчиво забормотал:

– Я не... я не... Генерал...

– Почему же ты отказываешься? – требовательно спросил лысый, делая шаг ближе. – Это первый военный приказ, который я тебе отдал. Ты подчинишься?

Чэнь Циэр уставился на этот язык, и то ли от холода, то ли от обуявшего чистого ужаса, его вдруг передернуло и вырвало.

– Я велел тебе есть, а не сдохнуть! Если ты даже этого не можешь сделать, то как ты собрался служить в отряде «Призраков Сэньло»? – лысый замахнулся свободной рукой и отвесил Чэнь Циэру мощный удар по затылку. – Ишь чего захотел… Думаешь, я тут благотворительностью занимаюсь?

От каждого удара голова Чэнь Циэра опускалась все ниже и ниже. Он стоял под барабанящим по телу дождем и судорожно хватал ртом воздух, не в силах унять дрожь. В его желудке больше не осталось пищи, отчего к горлу подкатывала желчь, лишая его возможности вымолвить хоть слово в ответ.

– Не хочешь есть язык? – лысый со злостью надавил на голову Чэнь Циэра. – А то, что ты только что выблевал, сойдет?

Охваченный ужасом Чэнь Циэр уперся руками в землю, пытаясь сопротивляться, но рука лысого, словно железные клешни, вдавила его лицо прямо в собственную рвоту. Непереваренные бобы из похлебки, которую он недавно с жадностью глотал, теперь размазались по его лицу. Желчь хлынула наружу, выплескиваясь изо рта и носа. Напрочь забыв о всяком достоинстве, он, продолжая блевать, завыл и зарыдал.

Стоявшие рядом солдаты, словно изваяния, неподвижно замерли на своих местах. Никто не смел повернуть головы или проронить хоть звук. Ча Цюэ смотрел прямо перед собой, слышал лишь приглушенные, полные отчаяния всхлипы Чэнь Циэра.

«Нельзя шевелиться».

Капли дождя стекали по подбородку и падали на грудь. Руки Ча Цюэ уже онемели от холода – сказывалось влияние кожаного доспеха, надетого под одежду. Качество доспехов, выданных в префектуре Тяньсин, было никудышным – они едва ли превосходили по толщине бумагу и, судя по их виду, вряд ли смогли бы выдержать хоть один удар вражеского меча.

По сути, он – да и все они – были подобны этим доспехам: годными лишь для одноразового использования.

Вопли Чэнь Циэра стихли довольно быстро – его в считанные мгновения куда-то уволокли. Лысый же продолжил осматривать строй, приговаривая:

– Скажу прямо: еще несколько лет назад такой сброд, как вы, и близко бы ко мне не подошел. Во всем виноват этот Ми Ло, из-за которого произошел раскол императорской гвардии на две фракции. И теперь я просто не в состоянии найти достаточное количество обученных людей. Когда вы прибыли, то наверняка видели снаружи ряд висящих трупов – это те глупцы, которые поверили бредням Ми Ло и последовали за ним, чтобы построить некое «Великое единение». Теперь пусть забудут о чести, славе и достоинстве, от них осталось лишь гниющая плоть, - сказав это, лысый театрально вздохнул. – Наша императорская гвардия понесла тяжелые потери: из восьми отрядов уцелело лишь пять. У меня не было иного выхода, кроме как обойти все гарнизоны в округе, выпрашивая подкрепление. Раньше вы служили в глухой префектуре Тяньсин, и мне было безразлично, какими талантами или моральными качествами вы обладали. Но теперь, когда вы здесь, я скажу лишь одно: военный приказ незыблем, словно гора.

Лысый неспешно направился к центру строя. Проходя мимо Ча Цюэ, он внезапно задержал свой взгляд на юноше и спросил:

– Как тебя зовут?

Мир вокруг погрузился в непроглядный мрак, дождь, словно паутина, лип к лицу Ча Цюэ, его рука покоилась на рукояти кинжала. Наконец он мог хоть немного пошевелиться. Повернув лицо, посиневшее от холода, он отчетливо произнес:

– Ча Цюэ.

В тусклом ночном свете черты лица угадывались с трудом. Сквозь пелену дождя и порывы ледяного ветра было почти не различимо, как крупные капли скатывались с переносицы Ча Цюэ, прочерчивали по щекам косые линии, а затем срывались вниз, разбиваясь о тыльные стороны ладоней. Он казался совсем юным – лет семнадцати или восемнадцати, – но в его глазах не читалось никаких эмоций. Скорее он напоминал пустую оболочку, чем живого человека.

– Ребенка, названного в честь птицы*, должно быть, легче воспитывать, – произнес лысый, не сводя с него пристального взгляда. – А есть ли у тебя второе имя*? Назовись так, как подобает.

*Цюэ можно перевести как «маленькая птица» или «воробей»

*«второе имя» (или «имя в быту»), которое мужчина обычно получал по достижении двадцати лет

– Докладываю генералу, – перекрывая шум дождя, крикнул Ча Цюэ, – мое второе имя – Саньцин*.

*буквально «три зеленых/синих», вероятно, отсылка к «Саньцинняо» – в древнекитайской мифологии это священные трёхногие птицы-вестницы, которые неотделимы от образа могущественной богини Си Ванму (Владычицы Запада)

– Хорошо, – взгляд лысого был острым. Он поднял руку, в которой всё ещё был зажат платок с отрезанным языком, и произнёс. – Ча Саньцин, съешь это.

http://bllate.org/book/26994/3281486