Сун Сиян тихонько выдохнул и протянул пижаму Чу Юэ:
— Эту наденешь?
Чу Юэ предъявлял высокие требования к качеству жизни. Он вырос в богатстве и изнеженности, привык к изысканной пище и одежде, а также к заботе Сун Сияна. Взяв пижаму, он направился в ванную.
Слушая шум льющейся воды, Сун Сиян присел на край кровати, чувствуя, как у него в груди всё ещё колотится сердце.
За окном бушевала снежная буря, а в комнате было тепло и уютно. От разницы температур стекло на эркере затянуло пеленой белого тумана, и пейзаж снаружи словно скрылся за полиэтиленовой пленкой — расплывчатый и неразличимый, в котором остался лишь блеклый свет, блуждающий по ветру.
В прошлый раз Сун Сиян выходил на улицу целый месяц назад. Чу Юэ возил его в новый ресторан, и тогда он, глядя сквозь автомобильное стекло на оживленный уличный трафик и спешащих прохожих, вовсе не был лишен зависти.
Однако более чем трехлетняя изоляция и домашний арест, отрезавший его от внешнего мира, лишили его большей части навыков общения с людьми. Время неслось вперед слишком быстро, меняясь день ото дня, и заставить себя заново влиться в общество было непросто. Но Сун Сиян вовсе не был чужд стремления к нормальной жизни — он добровольно позволял заточить себя в этом доме лишь потому, что этим человеком был Чу Юэ.
Выйдя из ванной, Чу Юэ как раз застал Сун Сияна, который отсутствующим взглядом смотрел в окно.
Он молча подошел ближе. Тихий звук привлек внимание Сун Сияна, и тот вновь перевел взгляд на него.
Волосы Чу Юэ были наполовину сухими, пуговицы пижамы застегнуты до самого верха, обнажая лишь небольшой участок покрытой испариной ключицы. Сун Сиян автоматически потянулся, чтобы высушить ему волосы, но тот перехватил его за запястье.
Он моргал в растерянности, вопросительно глядя на него, и в следующее мгновение уже утонул в мягких постельных принадлежностях.
Сун Сиян думал, что только что дал идеальный ответ, но Чу Юэ, должно быть, разозлился — просто не стал показывать этого сразу, отложив вспышку гнева на потом.
Все знали, что Сун Сиян боится гнева Чу Юэ, но никто не знал истинной причины, и даже сам Чу Юэ едва ли догадывался о ней.
Окружающие думали, будто Сун Сиян страшится наказаний — например, запрета выходить за ворота или каких-то скрытых от чужих глаз методов воздействия со стороны Чу Юэ. Но на самом деле все это было настолько мелочным, что не стоило и внимания.
Сун Сиян боялся лишь того, что у Чу Юэ начнется приступ.
Он своими глазами видел, как у Чу Юэ случались приступы: синели губы, грудная клетка судорожно вздымалась, а этот обычно такой гордый и сильный человек с боли сворачивался калачиком. В одну секунду он еще в упор смотрел на него, а в следующую — его зрачки расфокусировались, и он терял сознание.
Сун Сиян до сих пор не мог забыть охвативший его тогда всеобъемлющий ужас. Ему казалось, будто ему на голову надели пластиковый пакет: чем сильнее он пытался вздохнуть, тем быстрее расходовался кислород, в голове шумело, а собственный пульс стучал так отчетливо, будто боль Чу Юэ перекинулась и на его сердце, готовая вырвать из груди кусок живой плоти.
После того случая Чу Юэ перенес тяжелую операцию и едва не остался на операционном столе. К сожалению, Сун Сиян тогда повел себя как дезертир и не навестил его ни разу — по крайней мере, так это выглядело в глазах Чу Юэ.
Уже после их новой встречи Сун Сиян услышал от врача такие слова:
— Состояние господина Чу контролируется очень хорошо, но в обычной жизни все равно нужно соблюдать осторожность, не перенапрягаться и избегать сильных эмоциональных потрясений, чтобы не увеличивать нагрузку на сердце.С юности ему внушали, что злить Чу Юэ нельзя, а сейчас правило не злить Чу Юэ было буквально вбито в его гены.
Он хотел лишь одного: чтобы Чу Юэ прожил остаток жизни в мире и спокойствии, не зная ни болезней, ни страданий, — даже если за это придётся заплатить собственной свободой.
Застёгнутая на все пуговицы пижама Чу Юэ была лишь ширмой. Сун Сиян покорно позволял тому действовать, и вскоре их тела, лишенные преград, слились воедино.
Казалось, лишь предельная близость могла утихомирить гнев Чу Юэ.
В такие моменты Чу Юэ становился властным и не терпел возражений.
У Сун Сияна не было права голоса. Большую часть времени он наслаждался, и даже если сил терпеть не оставалось, он не умел бежать. И пусть совсем без передышки, пусть его раз за разом вынуждали достигать предела — он лишь крепче обнимал Чу Юэ за шею, зарываясь лицом в его грудь, и, сбито дыша, принимал всё со слезами на глазах.
Он звал Чу Юэ по имени, умоляя не быть таким неистовым, и плакал так жалко, но при этом всё равно старался угодить, чтобы только Чу Юэ стал доволен. Он послушно позволял делать с собой всё что угодно и, всхлипывая, шептал: Я правда не хочу уходить...
Это звучало как подсознательная попытка задобрить хозяина, чтобы избежать наказания.
Чу Юэ слушал его плач, наблюдал за его мольбами и подсел на ощущение полной власти над Сун Сияном.
Хотя этот человек теперь всецело принадлежал ему, всякий раз, вспоминая, что Сун Сиян когда-то его бросил, он не мог подавить в себе вспышку ярости. Чу Юэ уже выяснил практически всё о том, что произошло в прошлом, но до сих пор не мог отпустить эту обиду.
Он был одержим желанием, чтобы в любое время и в любой ситуации Сун Сиян выбирал только его, не раздумывая.
Чу Юэ не жалел о том, что запер Сун Сияна здесь. Если говорить прямо и грубо, он именно к этому и стремился: сделать из Сун Сияна беспомощное существо, понимая, что такое поведение вызовет лишь осуждение со стороны.
Лучше всего — воспитать его так, чтобы он утратил способность к самостоятельной жизни и общению, чтобы Сун Сиян мог существовать лишь как нежное растение, требующее тщательного ухода и нуждающееся в нём, чтобы выжить.
Ему хотелось, чтобы во всём мире для Сун Сияна остался только он один.
Сун Сиян проплакал так долго, что подушка насквозь промокла, лицо его было мокрым от слёз, а нос мелко подрагивал — очевидно, он достиг предела своих сил.
Чу Юэ обнимал его, чувствуя исходящее от него тепло и мелкую дрожь. Ледяная холодность, окутывавшая Чу Юэ, постепенно таяла, и в конце концов он позволил себе завершить этот бесконечно долгий акт.
Каждый раз после этого Сун Сиян немного терял связь с реальностью. Тяжело и размеренно дыша, он лежал в объятиях Чу Юэ, боясь даже пошевелиться, опасаясь навлечь на себя новые неприятности.
Сейчас Чу Юэ стал гораздо сдержаннее. Когда они только оказались здесь, Чу Юэ словно пытался наверстать те четыре года, что они провели в разлуке, и Сун Сиян был до смерти запуган его напором. Бывало, он слышал, как бешено колотится сердце Чу Юэ, и в испуге просил его остановиться, но тот лишь крепко зажимал ему рот, не давая издать ни звука, и с неудовольствием приказывал сосредоточиться.
Сун Сиян немного пришёл в себя и, расслабившись, лежал, позволяя Чу Юэ поглаживать себя.
Эту трогательную нежность одним лёгким, почти невесомым замечанием разрушил Чу Юэ: После праздников семья хочет, чтобы я встретился с внучкой старика Чжана.
http://bllate.org/book/26990/3253696
Готово:
