Цинь Цзинь посмотрел на эту гвоздику. Раз уж это была всего лишь гвоздика, не было никаких причин не взять её, и он принял цветок...
В то же время Фан Сэ легко усмехнулся и игриво произнес:
— Тебе очень идёт.
Затем он обернулся к стоявшей рядом красивой женщине-врачу, ища у неё одобрения:
— Разве ты так не считаешь, Хань Мэй? Какой он потрясающий молодой человек, как же ему подходит этот цветок!
Хань Мэй с подозрением посмотрела на Фан Сэ, и у неё появилось недоброе предчувствие.
Тогда Цинь Цзинь не заметил встревоженного взгляда Хань Мэй — он лишь, как обычно, изобразил безупречную улыбку, принимая чужую похвалу.
— Спасибо, господин Фан, вы мне льстите, — естественно ответил Цинь Цзинь. Разве он мог вести себя неестественно? Программа в его голове уже запустилась: кто-то тебя хвалит — значит, нужно просто сказать спасибо.
— Фан Сэ... — Хань Мэй тревожно моргнула, словно сгоняя ресницами влажную дымку, протянула руку, обняла Фан Сэ за шею и, словно большая собака, поцеловала в щеку.
Фан Сэ никак на это не отреагировал, лишь улыбнулся Цинь Цзиню.
— Вы все здесь? — бесцеремонно вошел Фан Цзысюй, стянул с головы панаму и нахлобучил её на Цинь Цзиня, после чего с недовольным видом проговорил: — Я же говорил тебе, я сам тебя приведу...
Цинь Цзинь мягко улыбнулся, снял шляпу с головы и вернул её Фан Цзысюю. Тот тряхнул доставшимися от Фан Сэ короткими золотистыми волосами, брезгливо принюхался к собственному запаху пота и бросил:
— Ну и жарища сегодня.
Заметив, что Сяобао сладко спит, он протянул руку и потыкал малыша в щечку, а затем вспомнил про отца и, заискивающе глядя на него, спросил:
— Как ты себя чувствуешь?
Фан Сэ улыбнулся:
— С вашей лёгкой руки — ещё не умер.
Фан Цзысюй опешил и несколько мгновений не мог вымолвить ни слова, а затем нахмурился и посмотрел на Хань Мэй, которая всё ещё обнимала его отца. Едко и холодно он изрыгнул насмешку:
— Ой, старая ведьма, опять пытаешься прыгнуть выше головы и отведать мяса монаха Тан.
Хань Мэй вмиг растеряла весь свой кроткий вид, её глаза сузились, и с накрашенных ярко-красной помадой губ сорвалось:
— Какое твоё собачье дело? Такой бугай, а всё норовишь отцовское молоко сосать?
Фан Цзысюй холодно усмехнулся, в уголках его глаз читалось откровенное отвращение. Цинь Цзинь никогда прежде не видел, чтобы Фан Цзысюй так злобно бранил женщину. Тот продолжал наступать, не оставляя и шанса:
— Во всяком случае, я лучше такой прилипалы, как ты! Ты навязываешься ему столько лет, но он никогда даже не смотрел на тебя как на человека!
Фан Цзысюй расхохотался, и в его глазах блеснула жестокость:
— Ты думаешь, кто ты вообще такая? Когда ты раздеваешься перед ним, ты выглядишь точь-в-точь как жалкая свиноматка!
Даже заметив слёзы на глазах Хань Мэй, Фан Цзисюй не проявил ни капли жалости. Он лишь холодно бросил:
— Желающих навязаться ему вокруг земного шара наберется целый круг! Если бы вы не были знакомы с детства, он бы даже твоего имени не запомнил!
Цинь Цзиню было трудно понять, почему Фан Цзысюй говорит такие ранящие слова. Его аж в дрожь бросило: что, если однажды Фан Цзисюй узнает, что он любит Фан Сэ?..
Станет ли он ругать его так же, как сегодня ругал Хань Мэй?
— Дядя? — Сяобао проснулся, недовольно забарабанил губами, а увидев Цинь Цзиня, тут же радостно захлопал пухлыми ручшками по его лицу.
Взгляд Цинь Цзиня мгновенно потеплел. Да, он ведь никогда не потеряет абсолютно всё.
Цинь Цзинь наклонился и поцеловал Сяобао. Малыш заливисто засмеялся, слез с колен Цинь Цзиня, покрутил головой по сторонам и побежал к Фан Сэ. Тот взял его на руки и стал забавляться с ним, как с какой-то игрушкой, а в конце концов сунул мальчику в рот конфету.
Хань Мэй заплакала, её затрясло от злости.
Цинь Цзиню было больно даже смотреть на неё.
Слёзы Хань Мэй капали одна за другой, точно раствор из капельницы, которую получал Фан Сэ. Хриплым, дрожащим голосом она спросила:
— Ты... ты и впрямь позволяешь ему так со мной обращаться?
Фан Сэ улыбался, в то время как Хань Мэй погружалась во всё большую безысходность. Фан Сэ посмотрел на Фан Цзысюй и очень мягко произнес:
— Не стоит так разговаривать с женщинами, малыш.
Фан Цзысюй холодно фыркнул, сжав зубы:
— То, что я её не ударил — это предел моих остатков джентльменства!
Фан Сэ кивнул и снова перевел взгляд на Хань Мэй:
— Он говорит вот так.
Хань Мэй словно взорвалась изнутри. Она завосила изо всех сил:
— И всё?! И вот так просто всё закончится?!
Фан Сэ по-прежнему оставался мягким, с улыбкой отвечая:
— А что ещё ты хочешь, чтобы я сказал, Мэй? Ты должна понимать: ты сама во всём виновата, дорогая. Тебе следовало давно дать ему пощёчину, плюнуть мне в лицо, навсегда уйти от меня и начать новую жизнь.
Хань Мэй горько зарыдала:
— Ты же прекрасно знаешь, что я не смогу!!
— Да, знаю. Так что же ты ещё хочешь от меня услышать? — легко усмехнулся Фан Сэ, и его синие глаза стали похожи на чистую морскую гладь — такие же бескрайние и такие же безжалостные. — Фан Цзысюй — мой сын, мы — настоящая семья.
На обеденном столе громоздилось бесчисленное множество блюд — изобилие было таковым, что его смело можно было назвать пиром богов. Огромная хрустальная люстра придавала атмосфере в отдельном кабинете нереальный, сказочный оттенок. Фан Сэ сидел напротив, сложив руки и слегка подперев ими подбородок. Время от времени он улыбался глупым шуткам Фан Цзысюя, и тогда в его глазах вспытывал мягкий свет, а уголки губ чуть приподнимались.
Этот изгиб был совсем небольшим, едва заметным... точно рябь, что пробегает по глади озера.
Цинь Цзинь никак не мог взять в толк, как Хань Мэй, после всех оскорблений, брошенных в её адрес Фан Цзысюем, смогла с ним же сидеть за одним столом. Она подправила макияж, и, не считая чуть припухших век, перед ними снова предстала изысканная красавица — в ней ничто больше не выдавало женщину, которая только что билась в истерике и горько плакала.
Но ещё более абсурдным казалось то, что он сам сидел здесь же. Сидел вместе с Фан Сэ и остальными, словно ни в чём не бывало разделяя эту званую трапезу, сулившую лишь беду.
Как он вообще на это согласился?
В какой именно момент всё пошло наперекосяк?
Может быть, тогда, когда Сяобао закатил истерику и безутешно звал Цинь Цзиня дядей? Цинь Цзинь знал, что мальчик проголодался. Сяобао был ребёнком с аутизмом: ему уже исполнилось шесть лет, но он знал всего одно слово — дядя.
Хочет есть — зовет дядю, нужно в туалет — зовет дядю, любые потребности — всё через слово дядя.
Поэтому тогда Цинь Цзинь просто мягко опустился на корточки, взял Сяобао за руку и сказал, что дядя отведет его поесть.
А Фан Сэ с необъяснимой улыбкой произнёс:
— Я вас угощаю.
http://bllate.org/book/26899/3237768
Готово:
