Янь Юйхуань тяжело покачал головой:
— Только не надо смеяться надо мной! Ты-то повеселишься, а мне потом перед вышестоящим начальством ответ держать. В худшем случае лишусь жизни, в лучшем — поставлю крест на карьере. Разве это не несправедливо?
Цзян Сяофу и впрямь забавлялся за его счёт. Услышав такой ответ, он без особого интереса кивнул:
— Несправедливо.
Янь Юньшэн ничего не ответил, но на душе у него скребли кошки.
Янь Юньшэн обожал слушать оперу и любил тех, кто на сцене её исполнял. По отношению к Цзян Сяофу он вечно испытывал мучительное противоречие: с одной стороны, боготворил его, так бы и не сводил с него глаз, являясь к нему каждый божий день, а с другой — не выносил, когда тот позволял себе подобное поведение, даже если речь шла о Втором господине Яне.
Он воспринимал Цзян Сяофу как некий абсолютный символ красоты, как саму воплощенную душу и кость театрального искусства, как сияющую в ночи высокую луну.
Луна ему нравилась, и он хотел, чтобы для всех Цзян Сяофу оставался недосягаемой луной — призрачной, прекрасной и непостижимой, которую никому не дано заполучить. И напротив, он не мог вынести мысль о том, что луна падет в пыль мирской суеты и превратится в заурядного актёришку.
Видя, как невозмутимо Цзян Сяофу продолжает преспокойно выбирать и уплетать сухофрукты и сладости со стола, Янь Юньшэн снова не выдержал:
— Только из-за того, что он устроил ради тебя застолье в Цзиньсянтане, ты сослался на болезнь, никого не принимаешь, не выступаешь и даже на официальные банкеты не ходишь. Ты понимаешь, сколько людей ты на этот раз обидел?
Цзян Сяофу выудил из вазочки засаленную сливу, тщательно её разжевал, а напоследок одарил его улыбкой:
— Кислая жуть.
Янь Юньшэн, почитавший себя человеком утонченным, счел ниже своего достоинства выходить из себя и ответил ему многозначительной улыбкой:
— А знаешь, что о тебе болтают на улице?
Не дожидаясь ответа Цзян Сяофу, он чеканно произнес:
— Говорят, что всё твоё мастерство — сплошь вне сцены.
— Вот как. — Цзян Сяофу так увлекся сливами, что даже не поднял головы. — Знаю: вне сцены — значит в постели!
Янь Юньшэн на мгновение онемел, а затем принялся переживать за него:
— Разумеется, тебе плевать на эти сплетни, но разве легко заработать на кусок хлеба актёрским ремеслом? К тому же, когда речь идет о ком-то из Куньских певец, носящем столь громкое имя, кто осмелится запятнать себя хоть малейшим намеком на дурную репутацию? Сейчас весь Зал Чуньцзин держится исключительно на тебе, босс Цзян, разве можно потакать своим капризам и творить всё, что вздумается?
Когда люди заводили речь о нем и Тан Яньвэне, они неизменно скатывались в пошлые домыслы, словно многолетняя привязанность между ними была лишь фальшивкой.
Услышав эти искренние слова, Цзян Сяофу тоже искренне нахмурился:
— Терпеть не могу во всё это ввязываться.
Янь Юньшэн как раз и любил в нем эту наивность, а потому не преминул смягчить тон и принялся уговаривать:
— К счастью, талант у тебя есть, так что тебе особо и стараться не нужно. Главное — помни о правилах и приличиях, ставь искусство превыше всего и не балуйся со своей волей.
В глубине души он приберег вторую половину фразы, надеясь, что Цзян Сяофу догадается сам: нечего зацикливаться на каком-то там Тан Яньвэне!
Цзян Сяофу лукаво перевел взгляд — трудно сказать, понял ли он намек, — взял с блюда сливу и сунул её Янь Юньшэню в рот:
— Второй господин дело говорит.
Янь Юньшэн с каменным лицом, но млея от удовольствия, проглотил угощение.
Слова Янь Юньшэня Цзян Сяофу вроде бы и усвоил, но выводы сделал свои собственные.
Со времен правления Цяньлуна циньская опера Вэй Чаншэна то приходила, то уходила, а вот Аньхойская труппа прочно обосновалась в столице, и артистов, исполнявших куньцюй, разметало во все стороны — многие перешли на стиль луаньтань и влились в аньхойские труппы. Он же оставался чистокровным исполнителем амплуа амплуа дань куньской оперы, пользуясь редкостной и высокомерной популярностью. За этим успехом, разумеется, стояла весомая причина: авторитет и власть Тан Яньвэня, под защитой которого он и держался на плаву. Но если это продолжалось уже целых шесть лет, то сколько еще продлится?
Он вовсе не желал дожидаться того дня, когда Тан Яньвэнь умоет руки, равно как не собирался бросать годы упорного труда и переучиваться на луаньтань.
Актерское ремесло испокон веков строилось на бесконечных проводах и встречах, но в данном конкретном вопросе он понимал, что подстраиваться больше не намерен.
Именно поэтому несколько дней назад он потребовал, чтобы Тан Яньвэнь помог ему официально получить статус самостоятельного артиста.
Цзян Сяофу с детских лет был продан в театральный дом, являясь самым настоящим младшим учеником. Его наставника звали Ван Цуй, и он был истинным хозяином Зала Чуньцзин.
В конце правления Цяньлуна Ван Цуй пользовался немалой известностью как исполнитель женских ролей в куньцюй. За то, что он блестяще играл Янь Юйхуань, его прозвали Персиком. Позднее Ван Цуй сорвал голос и несколько лет мыкался по различным труппам — Ницуй, Циннин, Цзиньюй, — но так и не смог найти себя. В конце концов он попросту бросил сцену, выкупил этот особняк, переименовал его в Зал Чуньцзин и принялся обучать учеников.
Столичные нравы в те времена были таковы, что актеры должны были не только выступать на сцене, но и крутиться в обществе за ее пределами. Порой даже те, кто слабо владел актерским мастерством, но умел ублажать публику, пользовались успехом. Младших учеников учили как сценическому искусству, так и искусству светского общения.
Шли годы, однако выучить до конца удалось лишь одного Цзян Сяофу.
Ныне Ван Цуй состарился, и его некогда персиковая фигура превратилась в огромный плод багряного персика, а потому он забросил все дела и предоставил Цзян Сяофу полную свободу действий, сам же целыми днями курил трубку и выгуливал птиц на заднем дворе, предаваясь старости. Именно по этой причине Цзян Сяофу стал полновластным хозяином Зала Чуньцзин, однако, если он действительно хотел отсюда уйти, ему требовалось сначала официально завершить ученичество и получить благословение на самостоятельный путь. Для обычных людей из трупп выкуп за свободу влетал в копеечку, а уж с таких звезд первой величины, как Цзян Сяофу, обычно требовали баснословные суммы и ни за что не отпускали.
Тан Яньвэнь не испытывал недостатка в серебре, но отпускать Цзян Сяофу тоже не хотел: если при нем постоянно будет околачиваться актер, на его чиновнической карьере можно будет ставить крест.
Раз он не соглашался, Цзян Сяофу ничего не мог поделать. Устраивать истерики с угрозами покончить с собой он не умел, поэтому оставалось только отступиться.
Хотя он и отступился, в душе его всё кипело от злости. Воспользовавшись Хуа Тяньлу как предлогом, он продемонстрировал Тан Яньвэню свой норов. И лишь сегодня, когда Янь Юньшэн явился в роли переговорщика, он наконец смягчился — вовсе не потому, что так уж хотелось уступать, но делать было нечего, дела вести надо.
Янь Юньшэн не ведал истинных причин и решил, что Цзян Сяофу взъелся из-за Хуа Тяньлу, а раз дело касалось Хуа Тяньлу, значит, в конечном счете всё упиралось в Тан Яньвэня.
Он никак не мог взять в толк: что такого хорошего в этом Тан Яньвэне?
Ему было бесконечно жаль Цзян Сяофу, сердце кровью обливалось от обиды за него, но сказать всё напрямую он не смел, поэтому, бросив напоследок несколько кисло-колючих фраз и запомнив ответ Цзян Сяофу, он отправился обратно с докладом.
Глава 2
На следующий день пожаловал Тан Яньвэнь.
Едва завидев его, Цзян Сяофу с нетерпением приготовился буянить:
— Какая редкая птица наш господин Тан! Уж не заблудились ли вы часом, мимоходом зайдя не в те двери?
В этот момент Тан Яньвэнь как раз переступил порог и под суетливым усердием Чжоу Мацзы сбрасывал верхнюю одежду. Услышав шпильку, он с улыбкой покосился на него, но промолчал.
Чжоу Мацзы, глядя лишь на собственный нос и храня отрешенность в мыслях, проворно помог Тан Яньвэню вытереть руки, мигом расставил на столе тарелки с фруктами, закусками и чаем, а затем тихонько попятился к выходу. Убегая, он украдкой скривил губы и мысленно вынес Цзян Сяофу приговор: «Дубина стоеросовая».
Тан Яньвэнь обладал точеной фигурой, вытянутым лицом, бледно-желтой кожей и блеклыми чертами лица; у него были карие глаза и тонкие губы. Он напоминал старинные портреты, из поколения в поколение висящие в родовых особняках знати, и от него исходила небрежная, неброская властность. На фоне такого облика даже его улыбка казалась подёрнутой легкой тенью печали.
http://bllate.org/book/26654/3192442
Готово:
