Цзи Хуай, словно играя с котенком, ладонью касался мягких прядей, то и дело поглаживая их, а его узкие глаза слегка сузились.
Боковым зрение он заметил, что нежная плоть на затылке бета выглядела совершенно изуродованной от его укусов. Темная, садистская жажда альфы получила беспрецедентное удовлетворение и переполняла его до краев. Он беззвучно выдохнул, а уголки его губ искривились в безумной и жуткой улыбке.
Линь Ишэнь был всего лишь бетой и не мог успокоить его, как омега. Период восприимчивости Цзи Хуай не только не закончился после некоторого облегчения, но, напротив, разгорелся с еще большей яростью.
Бета уже потерял сознание и полностью лишился способности к сопротивлению. Цзи Хуай мог без труда забрать бету с собой, запереть, а затем полностью подчинить и пометить его.
Но Цзи Хуай не стал этого делать. Он прекрасно понимал, что этот капризный бета просто не выдержит его семидневный период восприимчивости.
— Ты сам первый полез ко мне... — пробормотал он вполголоса, несколько раз глубоко вздохнув, чтобы кое-как подавить желание заживо проглотить бету перед ним, и с неохотным сожалением легко коснулся губами покрытого испариной лба заключенного в его объятиях беты.
Цзи Хуай закинул руки беты себе на плечи, надежно зафиксировав их, и, легко подхватив его одной рукой, словно младенца, другой рукой прихватил их школьные рюкзаки и вышел из класса.
Линь Ишэнь открыл глаза, и первое, что предстало его взору, — выкрашенный в мертвенно-белый цвет потолок, а следом за этим до него донесся специфический больничный запах хлорки. В тыльную сторону левой руки была вотвлена игла капельницы, и лекарство, поступая в вену, несло с собой легкую прохладу и покалывание.
Неужели его привезли в больницу?
Воспоминания о том, что происходило до потери сознания, лавиной накатили на него. Линь Ишэнь шевельнулся, подняв руку и прикрыв ею лицо, а его мочки ушей покраснели так, будто с них капала кровь.
Рана на затылке уже была обработана. Цзи Хуай впился зубами слишком сильно, и даже после нанесения лекарства жжение не исчезало — на то, чтобы всё затянулось и покрылось корочкой, наверняка уйдет не один день.
Линь Ишэнь никогда бы не подумал, что между ним и Цзи Хуаем может произойти такая нелепая вещь. Испытывая жгучий стыд, он одновременно терзался внутренним страхом перед будущим.
Как после этого смотреть в глаза Цзи Хуаю и держаться с ним?
Он невольно вспомнил, как сам попросил Цзи Хуая укусить его, и, донельзя красный от стыда, целиком зарылся под одеяло, не посмев выставить наружу даже кончик волоска, кроме руки, к которой все еще была подключена капельница.
Он долго пролежал, свернувшись калачиком под одеялом, и не переставал мысленно благодарить судьбу за то, что беты способны лишь на временную метку — иначе он мог бы прямо сейчас покупать билет на корабль до Марса и переселяться на другую планету.
Когда он полностью успокоился и снова высунул голову наружу, прошло уже минут десять. В этот момент в дверь палаты тихонько постучали, мгновенно привлекая его внимание.
Похоже, кто-то собирался войти.
Ради защиты конфиденциальности пациентов на дверях палат не было стеклянных окон, и Линь Ишэнь, сжав простыню, затаил дыхание от напряжения.
Он и сам не понимал, чего именно пугается, но тело среагировало автоматически.
Когда в палату вошла медсестра с медицинским столиком на колесах, Линь Ишэнь внезапно с облегчением выдохнул.
Он-то думал, что войдет Цзи Хуай, но, к счастью, это был не он.
— Маленький соученик, ты очнулся? — ласково улыбнулась медсестра, направляясь к нему с ватной палочкой в руке. — Лекарство уже прокапало, скоро вытащим иглу, посидишь еще десять минут — и сможешь выписываться домой.
Линь Ишэнь тупо кивнул, но вдруг что-то вспомнив, выпалил быстрее, чем успел подумать:
— Сестричка-медсестра, скажите, пожалуйста, а кто меня сюда привез?
Вряд ли же это был альфа в разгаре периода восприимчивости?
Медсестра ловкими движениями извлекла иглу, прижала место укола ватной палочкой и велела:
— Подержишь крепко пять минут, — и только после этого ответила: — Тебя привез твой одноклассник.
Он никак не ожидал, что его и впрямь привез Цзи Хуай.
На душе у Линь Ишэня было скребутся кошки — словами не передать, что он чувствовал. Он никак не думал, что Цзи Хуай при своем ужасном психоэмоциональном состоянии вообще был способен привозить его в больницу.
Он закусил губу, немного поколебался, но все же не удержался от вопроса:
— А... как он сейчас?
Медсестра на секунду замерла, сматывая резиновую трубку от капельницы, и задумалась:
— Твой одноклассник — редкий высший альфа, его показатель уровня феромонов просто пугает. Наверное, его уже перевели в изолятор наблюдательной палаты.
Сказав это, она с улыбкой поддразнила его:
— Он твой парень, да? Заботливый донельзя — даже в разгар периода восприимчивости бегал вокруг тебя, дожидался, пока ты пройдешь обследование и начнешь капельницу, и только потом пошел сдавать тест на уровень феромонов. Маленький соученик, тебе стоит ценить такого человека.
Линь Ишэнь был потрясен словом парень. Он приоткрыл рот и отчаянно принялся оправдываться:
— Н-нет, вы что, он мне не парень, мы просто обычные одноклассники!
Медсестра со смешком повела бровями, ничего не отвечая, с видом человека, который всем сердцем понимает: «Я всё знаю, чего тушеваться», и плавной походкой выкатила тележку из палаты, оставив позади покрасневшего от стыда и смущения бету.
Линь Ишэнь, зажав ватку на руке, уставился на потолок, потеряв дар речи.
Что за день вообще...
Выйдя из больницы и поймав такси, он добрался до дома уже к половине десятого вечера. Дома никого не было, и, заглянув в семейный чат в Вичате, он узнал, что папа с мамой вместе с младшей сестрой уехали на свадьбу к друзьям.
В квартире царила абсолютная тишина — ни привычных маминых придирок и хлопот, ни горячего ужина, ожидающего его на столе.
Он вздохнул, прикоснувшись к желудку, который от перенесенного голода уже вовсе перестал подавать признаки аппетита, переобулся, швырнул рюкзак на диван в гостиной и отправился на кухню сварить себе миску лапши с яйцом.
На то, чтобы кое-как заглушить голод, ушло время, и стрелки часов подбирались к десяти. Вспомнив о том, что домашнее задание не тронуто вовсе, Линь Ишэнь больше не мог позволить себе преваться меланхолии. Он живо перемыл посуду, схватил рюкзак, ушел в свою комнату и с головой погрузился в пучину уроков.
Побочным эффектом столь позднего начала учебы стало то, что он закончил борьбу с заданиями лишь в два часа ночи, наскоро умылся и тут же рухнул спать.
Когда зазвенел утренний будильник, под глазами у Линь Ишэня залегли два синяка, а сам он был настолько сонный, что едва мог разлепить веки.
Каждый шаг — от умывания до завтрака и выхода из дома — давался ему словно в полусне, а ноги казались совершенно ватными.
Мама Линь смотрела на его спину, когда он практически вплыл в прихожую перед выходом, и ее сердце обливалось кровью от жалости.
http://bllate.org/book/26635/3189520
Готово:
