Шу Ваньянь еще некоторое время приходил в себя, прежде чем сообразил, что Цзи Шуанъюй только что произнес фразу на иностранном языке…
Это застало его врагóс, так что они с Чжоу Сыинем оба не знали, смеяться им или плакать. Режиссер, значит? Какое неожиданное объяснение!
Лишь спустя долгое время Шу Ваньянь произнес: — Прошу прощения, прошу прощения, вы, оказывается, изволите быть... режиссером? Вы что, тоже учились за границей? — Как же сильно он в нем ошибся!
Цзи Шуанъюй невозмутимо ответил: — Нет, самоучка. — Даже если бы и учился, сейчас все равно пришлось бы сказать, что нет. Цзи Шуанъюй из этой эпохи не только не учился за границей, но и в школе-то никогда не бывал.
Официант, подрабатывающий в ресторане западной кухни, тоже вполне мог выучить иностранный язык. Не обязательно быть образованным, главное — усердие; выучил — и можешь зарабатывать больше денег у иностранцев. Чжоу Сыинь как раз знал одного неграмотного управляющего, который именно так и поднялся.
Шу Ваньянь не удержался от вопроса: — Но у вас прекрасное произношение.
Цзи Шуанъюй вздохнул: — Пожалуй, все дело в умопомрачительной сообразительности...
Шу Ваньянь: — «...»
Чжоу Сыинь молчал. Даже если объяснение Цзи Шуанъюя звучало правдоподобно, а талант был вещью иррациональной, он все равно чувствовал нечто странное. С тех самых пор, как они познакомились, Цзи Шуанъюй всем своим существом производил на него какое-то особенное впечатление: волосы, аура, манера речи, способности — все казалось не столь простым на первый взгляд. Мало того что он работал в театральной труппе, так еще и имел дерзость наряжаться повешенным духом и слоняться повсюду...
Какой странный человек!
А Шу Ваньянь и впрямь искренне заинтересовался.
Даже уровень тех профессиональных кинорежиссеров, что сейчас активно работали в стране, оставался весьма ограниченным — в конце концов, период развития был еще слишком коротким, и до сих пор ни один отечественный фильм не смог обойти по кассовым сборам зарубежные картины.
То, что Цзи Шуанъюй хватило смелости перенести эту систему на театральную сцену, уже само по себе вызывало изумление. И раз уж кассовые сборы сейчас бьют все рекорды, оставалось только гадать, сколько же сил он в это вложил.
Каким бы ни было благосостояние семьи Цзи Шуанъюя и каким бы образом он ни выучил иностранный язык, к его режиссерскому мастерству это на самом деле не имело никакого отношения. Учившийся за рубежом Шу Ваньянь читал статью об одном заморском режиссере, смысл которой сводился к тому, что режиссуре научить невозможно.
Любое произведение отражает эстетику своего режиссера, и даже в тех странах, где во главе угла стоит продюсер, роль режиссера остается незаменимой.
Обычные люди при просмотри фильмов больше обращают внимание на актеров, но такие литераторы, как Шу Ваньянь, всегда следят за сценаристами и режиссерами.
Произведенное на Шу Ваньяня впечатление от Цзи Шуанъюя было одновременно новым и загадочным.
Изначально Шу Ваньянь шел сюда с настроем придраться ко всему подряд и заранее даже толком не поинтересовался этой постановкой, но теперь его настрой претерпел тонкую перемену.
Глядя на Цзи Шуанъюя, он произнес: — Я слышал такое мнение: театр должен обладать режиссерским стилем, а режиссер — нести в себе характер фильма. Что ж, я с нетерпением жду возможности узнать, каков же стиль господина Цзи, не отличается ли он столь же... остроумным нравом?
— Не смею хвастаться, не смею хвастаться, — на словах скромничал Цзи Шуанъюй, но выражение его лица выглядело донельзя дерзким и горделивым, заставляя Шу Ваньяня сдерживать смех и думать про себя, что этот парень и впрямь забавный малый.
— У меня тут есть еще сцена в подземном царстве, меня уже звали, так что я пойду за кулисы, буду ждать своего выхода, переодеваться в повешенного духа, — Цзи Шуанъюй собрался откланяться.
Чжоу Сыинь окликнул его: — Подожди.
Цзи Шуанъюй взглянул на его сосредоточенное выражение лица: —?
Чжоу Сыинь произнес с серьезным видом: — Тебе скоро на сцену, а ты смеешь произносить вслух слово дух?
Цзи Шуанъюй: — «...»
В театральных труппах хватало табу, и некоторые слова произносить категорически возбранялось, особенно перед выходом на сцену — например, дух, зонт, пагода и тому подобное, их полагалось заменять другими наименованиями. Ранее Сюй Синьюэ и вовсе называл повешенного духа душонкой или висельником.
Цзи Шуанъюй прекрасно знал об этом табу, но сейчас просто потерял бдительность и сболкнул лишнее. Ничего не попишешь: эта сфера деятельности обладала едва ли не самыми сложными правилами запретов во всем обществе, и ему было мучительно трудно помнить о них каждую секунду.
Он нервно усмехнулся: — Ничего страшного ведь не случиться.
Чжоу Сыинь нахмурился: — Какое именно божество почитает ваша труппа? Вернешься — обязательно воскури благовония. — В прошлый раз этот негодяй до смерти его испугал... и он упал, просто бессовестный тип!
Цзи Шуанъюй с легкой улыбкой произнес: — За кулисами почитают прародителя ремесла и Гуань-гуна, а некоторые актеры тайком сами по себе молятся Ху, Хуан, Бай, Лю, Хуэй, богу Утун и прочим великим небожителям.
В Северном Китае многие поклонялись животным-духам, и Ху, Хуан, Бай, Лю, Хуэй соответствовали лисе, хорьку, ежу, змее и крысе. В таком месте, как театральная труппа, многие сотрудники усердно поклонялись животным-бессмертным.
Что же касается бога Утун, то он тоже являлся объектом народной веры. Поскольку иероглиф «пять» созвучен с «воинственным», актеры боевых амплуа непременно приносили ему жертвы.
Цзи Шуанъюй думал про себя: разве нынешнее общество не ратует за науку и не борется с суевериями? Даже пьесы о богах и демонах подвергаются критике со стороны литераторов, иные люди куда больше озабочены научным подходом, чем продюсеры, с которыми ему доводилось сталкиваться в современной индустрии развлечений — те перед началом съемок соблюдали неисчислимое множество ритуалов.
А этот Чжоу Сыинь — внешне такой дерзкий и приверженный всему новому человек, учился в западной школе, владеет иностранными языками, само Книжное издательство Куньлунь специализируется на распространении западных наук, да и их старый дедушка производит впечатление человека крайне открытых взглядов — неужели он сам и впрямь настолько суеверен?
Неужели поэтому он так нелепо упал в обморок, когда Цзи Шуанъюй его напугал? Оказывается, он сам истово верит в призраков и божеств...
Какой странный человек!
Цзи Шуанъюй перевел взгляд на Шу Ваньяня, надеясь найти хоть какую-то поддержку: — Господин, вы ведь учились за границей, наверное, не верите во все это?
Да помилуйте, как лиса вообще может стать бессмертной!
Шу Ваньянь глубокомысленно протянул: — А ты разве не хочешь воскурить благовония Гуань-гуну? И кстати, знаешь ли ты что-нибудь о боге...
Цзи Шуанъюй: — «................»
Ладно, судя по всему, белой вороной здесь оказался я сам.
Стоит признать, эпоха безумия и хаоса, когда все смешалось в кучу, — встретить можно кого угодно. К тому же на Западе и вправду сильна вера в высшие силы.
— Ладно, пойду воскурю благовония, сцена в подземном царстве будет немного жуткой и пугающей, вы оба будьте поосторожнее, — Цзи Шуанъюй бросил быстрый взгляд на Чжоу Сыиня и, договорив, тут же скрылся.
Чжоу Сыинь: — «...»
— Ха-ха, отлично, напугайте меня до смерти, — Шу Ваньянь глуповато хихикнул, после чего заметил, что лицо Чжоу Сыиня помрачнело. — Брат Баодо, в чем дело?
Чжоу Сыинь с раздражением бросил: — Пойдем наверх! Как досмотрим, сразу возвращайся дописывать статью!
...
Билеты Шу Ваньяня были на правительственные места, то есть на лучшие места на втором этаже, что эквивалентно современной отдельной ложе.
Усевшись в ожидании начала с совершенно разными настроениями, они услышали, как помимо них вокруг оживленно переговариваются многочисленные поклонники театра. Сейчас зрители в зале как раз делились впечатлениями.
Я прихожу на каждое представление, вы ведь не знаете, но в последнее время хозяин Ин почти каждое выступление играет немного по-новому!
Я-то думал, я один это заметил, к тому же на сцене больше не увидишь надоедливых помощников реквизитора, которые только и делают, что снуют туда-сюда.
По-моему, та манера пения, которую изменил Юнь Цзин, тоже просто ошеломляюща. Строка «невыносимо нести бремя осеннего дыхания в этом бренном теле» в его исполнении звучит со слезами на глазах, на глаза наворачиваются слезы, она выжала из меня целое море слез. Раньше я никогда не видел, чтобы кто-то так пел, должно быть, это что-то новенькое, придуманное на ходу. Только ради этой строки стоило заплатить! Какой сильный актер второго плана!
Актеры — не машины, и некоторые из них способны импровизировать на ходу, на лету подхватывая шутки прямо со сцены, но в целом канва остается неизменной.
Некоторые именитые актеры в те времена рассыпали по земле белую пудру, а затем исполняли на ней определенные шаги; отыграв один раз, они повторяли все заново. Оставшиеся от двух раз следы ног совпадали по количеству шагов и даже размерам.
А тот зритель имел в виду вокальную технику Ин Сяонона, его актерские приемы и даже сценарные изменения.
Подобные изменения происходили благодаря тому, что Цзи Шуанъюй режиссировал прямо во время спектакля, позволяя актерам ежедневно усваивать часть нововведений и демонстрировать их на сцене перед публикой. Изменения в игре Ин Сяонона как исполнителя главной роли были заметны сильнее всего.
Те зрители, которые приходили на каждое представление и действительно разбирались в театре, сразу замечали эту разницу, а заметив, и впрямь загорались желанием посмотреть спектакль еще не раз.
В этот момент занавес на сцене раздвинулся, и началось представление.
Прильнув грудью к перилам, Шу Ваньянь вглядывался в происходящее, и хотя действо только началось, он уже нашел его интересным.
Во-первых, использование света оказалось настолько искусным, что это поразительно работало на развитие сюжета и раскрытие персонажей.
Во-вторых, бросалась в глаза та самая деталь, о которой недавно говорили зрители внизу: на сцене не было снующих туда-сюда людей, не считая самих актеров.
Обычно сцена в такое время не отличалась чистотой: помощники реквизитора постоянно бегали туда-сюда, переставляя столы и двигая реквизит, а костюмеры выносили актерам воду — все это происходило совершенно открыто на глазах у публики, и зрителям приходилось заставлять себя не обращать на них внимания. Но нетрудно представить, насколько сильно это разрушало атмосферу и выбивало из происходящего.
Однако в сегодняшней постановке «Храм Линьгуань» подобное полностью отсутствовало. Даже если декорации менялись, это делалось с помощью всевозможных занавесов и скрытого перемещения реквизита так, чтобы зрители этого не видели.
Хотя это и противоречило давней привычке, но стоило кому-то положить конец такому беспорядку, как зрители разразились громкими возгласами одобрения.
Шу Ваньянь хлопнул в ладоши и рассмеялся: — И как только этот режиссеру удалось убедить помощников реквизитора и именитых актеров? Прекрасно, просто прекрасно, разогнать этот балаган — какое же это наслаждение.
— Это Цзи Шуанъюй научил помощников реквизитора управлять механизмами и передал им все секреты мастерства, да так, что те готовы были звать его учителем. Все это — ремесло, которым люди зарабатывают себе на хлеб. При такой душевной привязанности неужели Цзи Шуанъюй попросил их лишь о том, чтобы они не шастали без дела по сцене открыто перед всеми? Разве они могли отказать?
Дальше сюжет стал развиваться еще стремительнее, и Шу Ваньяню и вовсе стало нечего сказать — он просто не мог найти ни единого изъяна!
Один великий мастер кино однажды сказал, что затянутость в кино — это сродни убийству.
На самом деле то же самое справедливо для любых форм искусства: современные люди, пересматривая старые фильмы, неизменно находят их невыносимо медлительными. Точно так же и театр в ходе последующих реформ будет избавляться от всего лишнего материала.
Цзи Шуанъюй тоже безжалостно и решительно перекроил сюжет, оставив лишь самую суть и используя для раскрытия характеров всего одну-две классические сценки.
Хронометраж несколько сократился, но зато вся история заиграла живостью и стала запоминающейся. К счастью, актеры обладали достаточным мастерством, чтобы на лету запоминать новые ходы прямо во время репетиций перед выходом на сцену — в конце концов, это их хлеб.
Поэтому Шу Ваньянь не мог найти к чему придраться, а лишь чувствовал, что структура сюжета получилась невероятно плавной и изысканной. Он еще никогда не видел столь стремительного развития событий, да иные западные короткометражки не могли похвастаться подобным темпом.
Завязка, развитие, кульминация и развязка, распределение больших и малых пиков — все было выверено безупречно. И хотя на сцене разыгрывалась история о призраках и божествах, в ней напрочь отсутствовал какой-либо дух гнилого феодализма!
Все затянутые моменты сюжета были вырезаны, огрехи и пробелы — устранены, а сама идея шла в ногу со временем.
Например, в одном из прежних эпизодов после гибели жертвы ее жена произносила монолог, а затем добровольно уходила из жизни вслед за мужем, что раньше служило главным источником слез у зрителей.
Но в новой версии сюжета эта жена не кончала с собой, а напротив, клялась отстоять справедливость и бросить вызов божествам, и в самом конце своими реальными действиями действительно помогала Ван Лингуаню. В мгновение ока сцена, вызывающая слезы, превращалась в момент торжества справедливости, заставляющий кровь закипеть.
Шу Ваньянь не удержался от комментария: — Нынче просвещенные люди вовсю ругают пьесы о духах и божествах за отупление народа и призывают их запретить. Но эта постановка говорит о призраках, а показывает сопротивление и упорство, и благодаря этому она способна незаметно просвещать даже неграмотных зрителей.
В ней совершенно не ощущалось той затхлости, которую он ненавидел больше всего, а в некоторых ключевых моментах форма подачи и вовсе поражала новизной!
Взять хотя бы сцену, где в храме Лингуаня собиралось несколько паломников: свет сначала падал на актеров внизу сцены, паломники отыгрывали свои роли и замирали в молчании, затем луч освещал алтарь с божеством, где играл роль Ван Лингуань, а после свет снова переключался на другого человека.
— Какой отличный прием, живой, свежий и понятный! — похвалил Шу Ваньянь, отмечая, как это невероятно ускоряет темп на сцене.
Чжоу Сыинь тоже с вздохом восхитился: — Монтаж.
— Монтаж... — Шу Ваньянь тут же всё понял. — Ах... так это перенесение кинотехник на театральную сцену! И ведь действительно, самый настоящий тот самый вкус!
Он так и норовил хлопнуть себя по бедру: вот оно что, оказывается, все дело в этом! И ведь такое вообще возможно!
Самим ему такое и в голову бы не пришло!
Множество планов, разворачивающихся на сцене — пусть это и живое выступление, но здесь действительно с помощью световых переключений был воссоздан принцип монтажа прямо на театральных подмостках.
Монтаж — классическая теория киноискусства, но далеко не каждый режиссер способен умело ей пользоваться, по крайней мере, в кинематографе Хуася еще совсем недавно царила монотонная техника съемки одной статичной камерой от начала и до конца.
Шу Ваньянь тоже страсть как любил смотреть синематограф, а порой зачитывался и зарубежными теоретическими статьями в поисках того, как бы перенять эти приемы в свои романы для усиления зрительного восприятия. Стоило Чжоу Сыиню произнести это слово, как он мгновенно все сообразил и нашел такой подход еще более гениальным: все вокруг только и мечтали что заимствовать приемы из синематографа, но посмотрите, как мастерски с этим справились здесь.
Что же касается декораций, то и говорить было нечего — именно они изначально стали одной из главных причин оглушительного успеха этой постановки.
Декорации на сцене использовались поистине великолепно, как и хитроумно задействованные всевозможные занавеси и драпировки: передние занавесы, фоновые, марлевые, занавесы-бабочки... особенно многослойные падающие складки.
Здесь многие элементы декораций казались не просто статичными предметами, а олицетворением бегущего времени и переплетения миров людей и небес, незримо раскрывая перед зрителем смену пространственно-временных пластов.
Вся постановка пестрела инновационными приемами, которые, однако, не выглядели чужеродно, а эстетика декораций отличалась классической элегантностью, сливаясь с традиционной оперой в единое, безупречное целое, заставляя Шу Ваньяня раз за разом восторгаться!
...
Ближе к финалу Чжоу Сыинь бросил, что пойдет купить чаю.
Шу Ваньянь, все еще погруженный в атмосферу спектакля, лишь беспечно махнул рукой и даже не стал допытываться, почему нельзя просто попросить чайную лавку доставить заказ.
Выйдя во двор, где столичные жители так любили разводить цветы — будь то знатные вельможи или простые горожане, их дворы всегда пестрели цветами в любой сезон, — он почувствовал слабый, проникающий в самую душу аромат ранней зимней сливы-лахай.
Глядя сквозь ветви цветов ввысь, он видел, как ночное небо затянуто густой тьмой, а половинка морозного месяца спряталась за облаками, скрывая из виду небесную высь. Зато отчетливо доносился чистый свист пролетающих над головой голубей, сливающийся воедино с доносящимися изо всех больших и малых театральных садиков улицы звуками мелодичных флейт.
Неизвестно когда начался легкий снежок. Запрокинув голову, Чжоу Сыинь почувствовал, как снежинки опустились на его резкие черты лица и тут же растаяли. Он шумно выдохнул, и в этом выдохе чудилась легкая меланхолия...
Мать вашу! Мать вашу!
Световые эффекты в сцене подземного царства и впрямь выглядели жутковато. Он еле сдерживался все это время и поспешил выскочить наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха.
В этот момент что-то легонько коснулось спины Чжоу Сыиня. Он машинально обернулся и прямо перед собой увидел торчащий язык.
Чжоу Сыинь: — «!!»
Вдоль позвоночника пробежал холодок! Все волоски на теле встали дыбом!
Всмотревшись повнимательнее, он сообразил, что это бутафорский язык. Тот самый бутафорский язык Цзи Шуанъюя.
Этот человек как раз играл с языком, раз за разом шлепая им по его спине.
Чжоу Сыинь: — «................»
В эту минуту все зрители сосредоточенно следили за развязкой, и во дворе больше никого не было.
Заметив спрятавшегося здесь Чжоу Сыиня, Цзи Шуанъюй подошел поздороваться и с напускным подозрением спросил: — Господин Чжоу, испугались?
Чжоу Сыинь невозмутимо улыбнулся: — Ни капли.
Он неторопливо протянул руку и двумя пальцами ловко ухватил подергивающийся длинный бутафорский язык Цзи Шуанъюя.
В мыслях: Я сошел с ума!! Я окончательно сошел с ума!!!
— Ох, ни капли, говорите? — Цзи Шуанъюй чуть откинул голову назад, вытягивая язык обратно, его тон звучал непринужденно, а на лице не было и тени сомнения.
Если не считать этого языка, его облик и впрямь казался сотканным из дымки и тумана, сияя чище морозной луны.
Жаль только, что он намеренно снял шапку, обнажив копну белых волос, на которых кружились и оседали снежинки, смешиваясь с сединой, отчего его образ приобрел еще более неземной, потусторонний оттенок...
Цзи Шуанъюй улыбнулся: — Господин Чжоу, и как вам... этот спектакль?
Он явно не подходил слишком близко, и тем не менее в один миг аромат зимней сливы отступил, а прохладная свежесть мелкого снега на его волосах оказалась совсем рядом.
Чжоу Сыинь: — «.........»
При виде этого образа Цзи Шуанъюя зрачки Чжоу Сыиня резко сузились, а сердце отчаянно забилось. В этот момент ему неожиданно вспомнились слова Шу Ваньяня о том, что спектакль отражает стиль режиссера, а режиссер несет в себе характер фильма.
Как бы то ни было, весь этот «Храм Линьгуань» действительно оказался под стать самому Цзи Шуанъюю — таким же неожиданным, захватывающим...
И прекрасным.
http://bllate.org/book/26298/3149735
Готово:
