Что такое свобода в конце концов?
До шестнадцати лет свобода казалась мне птицей в небе, рыбой в воде; тем драгоценным чудом, ради которого, по словам Петефи, можно пожертвовать жизнью и любовью, — абстрактным и общим понятием.
После шестнадцати у свободы появилось более точное определение. Она стала недосягаемой, оказалась по ту сторону высоких стен, превратилась в богиню, о которой тосковал князь Чу.
Мне потребовалось целых десять лет, чтобы снова обрести её.
Помню, в день выхода на свободу я стоял с нехитрым скарбом за медленно отворяющейся железной решёткой. Стоило преодолеть преграду всего в одну стену, как в тот день небо показалось синее, а воздух — неизмеримо слаще.
Я жадно втянул полной грудью воздух, готовясь встретить долгожданное перерождение.
— Лу Фэн… — окликнул меня тюремщик Старик Хуан. Из его уст слетел не холодный набор цифр, а моё собственное имя.
Я попал в тюрьму в шестнадцать лет за умышленное убийство. Ровно десять лет — если не считать первых двух лет в колонии для несовершеннолетних — я отбывал наказание в первой тюрьме города Цинвань. Старику Хуану тогда уже перевалило за пятьдесят, и если подсчитать, проводив меня, он как раз должен был выйти на пенсию.
— Не оглядывайся, — вовремя остановил меня Старик Хуан, заметив, что я собираюсь повернуться. — Иди только вперёд и больше никогда сюда не возвращайся.
Как ни странно, радость от обретённой свободы не заставила меня прослезиться, зато эти ничем не примечательные слова Старика Хуана защипали в носу и нагнали тоску.
Моргнув, чтобы прогнать подступившее к глазам тепло, я помахал ему рукой спиной вперёд и широким шагом зашагал за пределы железных ворот.
— Мы расходимся здесь, Старик Хуан, и больше никогда не увидимся.
Какое выражение лица было у Старика Хуана, я не знал, но сам скалился вовсю — с таким восторгом и ликованием, каких не испытывал за все десять лет, я шёл едва ли не вприпрыжку.
Тик-так… тик-так…
Тревожный, назойливый гул вырвал меня из сна. Разомкнув веки и уставившись на тусклый, потрескавшийся потолок в полумраке, я ещё не сразу сообразил, где нахожусь, и лишь спустя долгое время вспомнил, что давно уже не в первой тюрьме.
Здесь не было громогласного храпа из шестьдесят седьмого номера и смрадного запаха немытых ног, не нужно было подниматься спозаранку на работу и проживать каждый день по строгому расписанию.
Пусть с момента моего освобождения прошло уже три месяца, порой, засыпая в полудреме, я всё ещё думал, что по-прежнему заперт в том здании, похожем на железную бочку. В том сером, лишённом жизни месте, куда не проникали лучи солнца.
Смахнув будильник, я потёр переносицу и, ещё с пару минут понежившись в постели, наконец сел и откинул одеяло.
После двух недель непрекращающихся моросящих дождей сегодня погода впервые смилостивилась: небо было пронзительно-синим, с белыми барашками облаков, а солнце сияло так ярко, что резало глаза. Выпал на редкость погожий денёк.
Наспех умывшись, я накинул джинсовую куртку и вышел из дома. Купил внизу две порции блинчиков цзяньбингоцзы и стакан соевого молока, дошёл пешком до автобусной остановки в сотне метров от дома и минут через пять уже дождался нужного мне маршрута.
В субботу утром в салоне почти никого не было. Прокачавшись в полупустом автобусе целый час, на предпоследней остановке я остался один.
Водитель спросил, выхожу ли я на конечной, сказав, что если на следующей остановке никого не будет, он проедет её без остановок.
— Эм, я выхожу в сестринском уходе Миню.
Водитель глянул на меня через зеркало заднего вида:
— К больному?
Я попылесосил трубкой уже допиваемое соевое молоко и рассеянно кивнул:
— К матери.
Водитель тут же состроил сочувствующее лицо и испустил долгий вздох.
— Бедная.
Я опустил глаза, покусывая зубами соломинку и понемногу сминаючи пластиковый стаканчик, и ничего не ответил.
Водитель колесил по этому маршруту бог весть сколько времени и прекрасно знал, что представляет собой сестринский уход Миню. На словах — специализированное паллиативное учреждение, а проще говоря — хоспис для доживания пациентов с запущенными злокачественными опухолями.
У мамы был рак лимфатической системы. Болезнь обнаружили год назад во время медосмотра, и на момент постановки диагноза она уже была неоперабельной.
Мне оставался год до освобождения, когда она ещё ходила ко мне очень часто и каждый раз подолгу живописала наше прекрасное будущее после моего выхода, вплоть до таких несбыточных вещей, как воспитание детей: по понедельникам, средам и пятницам с ними сидит она, а по вторникам, четвергам и субботам — семья будущей невесты. Но вдруг она перестала приходить, и я сразу почуял неладное.
Позже меня навестила одна мамина знакомая. Сначала она скрывала правду, утверждая лишь, что мама легла в больницу с аппендицитом и какое-то время не сможет приехать.
Проведя столько лет за решёткой, чему-чему, а читать по лицам людей я научился мастерски. По её выражению мне сразу стало ясно, что весь этот бред про аппендицит — чистой воды выдумка. И точно, после моих настойчивых расспросов она раскололась.
Столкнувшись с незнакомым словом рак, я простоял в оцепенении добрую половину дня и даже не заметил, когда ушла мамина знакомая.
В тот же вечер во время часа свободного времени я сбегал в библиотеку, взял две книги по медицине и за неделю их буквально проглотил, с горечью обнаружив: у моей мамы смертельная болезнь, и если только сам Иегова не снизойдет на эту землю, чтобы наделить её читерским баффом, спасти её уже не удастся.
Разобравшись в ситуации, я не испытал дикой боли — меня накрыло лишь оцепенение. Я целыми днями ходил как в тумане, словно бредил наяву.
Через несколько дней после этого телефон, который упорно не отвечал, наконец ожил. Первыми словами матери было то, что она в порядке и чтобы я о ней не переживал.
— У тебя рак, неужели ты думаешь, что если скажешь, будто всё в порядке, так оно и будет? — Меня безумно терзало, что близкий человек тяжелоболен, а я не могу оказаться рядом.
Мама помолчала пару секунд, а когда заговорила снова, её тон разительно переменился — в нём больше не было наигранной легкомысленности.
— Пароли от нескольких моих банковских карт я сменила на твою дату рождения. Если со мной что-то случится, не забудь перевести деньги. Эту болезнь практически невозможно вылечить: хоть я и согласилась на предложенный врачами паллиативный курс, я знаю, что это лишь способ максимально продлить мне жизнь.
Ещё недавно она строила со мной планы на будущее, а теперь оставляла предсмертные указания. Она долго и сбивчиво говорила о том, где лежат сберегательные книжки, где хранятся документы на квартиру и даже о каких-то базовых процедурах моих будущих похорон.
Под конец она произнесла: — Сынок, я изо всех сил постараюсь продержаться до твоего освобождения, и тогда мы вернемся домой вместе.
Тогдашние чувства уже почти стерлись из памяти, и вспоминать их не хотелось. Я помнил лишь одно: за оцепенением последовала невыносимая, пронзительная боль.
Мама сдержала слово. Она действительно крепилась и дотянула до моего выхода на свободу, вызвав искреннее изумление врачей, предрекавших ей от силы полгода жизни. Но вернуться домой вместе нам всё же было не суждено: из-за резко ухудшившегося состояния незадолго до моего освобождения её перевели в сестринский уход Миню.
Как выразился врач, там прекрасные условия и первоклассное оборудование, которые позволят больной покинуть этот мир с достоинством и в комфорте.
Учреждение располагалось в пригороде, в живописном месте. Сегодня выдался на редкость ясный день, и больничный корпус выглядел особенно чистым и светлым; отполированная до блеска светло-серая мраморная плитка сияла так, что на ней хоть ложись и катайся.
Когда я вошёл в палату, неся припасённые для мамы блинчики, внутри никого не было. Одеяло было аккуратно сложено, словно на кровати никто и не ложился. Я с недоумением взглянул на имя, выведенное на табличке у изголовья: Лин Сянпин. Всё верно, моя мама.
Сердце кольнуло недоброе предчувствие: уж не случилось ли с ней чего? Я как раз собрался пойти кого-нибудь поискать, как у дверей палаты раздался голос:
— А Фэн, сынок, а вот и я…
Обернувшись, я увидел, что сиделка бережно поддерживает маму, возвращающуюся в палату. Только тогда сердце, взлетевшее было к самому горлу, вернулось на место.
— Куда это вы спозаранку ходили? — я поспешил на помощь и помог уложить маму на кровать.
— Погода хорошая, решили прогуляться.
Сейчас болезнь наложила на неё свой отпечаток: кожа осунулась, сама она похудела. Вряд ли кто-то назвал бы её красивой, но сиделка вечно твердила мне, что учитель Лин — самая благородная из всех паллиативных больных, каких ей доводилось встречать.
По правде говоря, она просто привыкла всегда держаться из последних сил.
Мама всю жизнь была гордой и больше всего боялась показаться кому-то жалкой или беспомощной. Даже для меня, её сына, редкие моменты её слабости были большой редкостью.
Единственный раз случился в тот день, когда судья зачитал приговор и назвал цифру десять. Она резко поднялась, тяжело задыхаясь, а её лицо помрачнело до жуткого свинцового оттенка.
Я думал, она станет вовсю проклинать меня за то, что я опозорил её седину, или вовсе запустит мне в голову туфлей.
Но она не произнесла ни слова. Скулы её напряглись, и вместо этого она со всего размаху влепила звонкую пощёчину сидевшему рядом Шен Миньоу.
Звук удара был настолько громким, что даже судья невольно вздрогнул. Алая ладонь ярко отпечаталась на красивом лице Шен Миньоу, словно безобразный красный штрих, грубо испортивший гладкий фарфоровый сосуд тончайшей работы. Выглядело это дико и чужеродно.
Конвоиры уводили меня из зала суда. Я всю дорогу не сводил глаз с матери, но помимо воли то и дело косился на Шен Миньоу.
Он сидел, опустив взгляд, безмолвный. Его ничуть не задела пощёчина мамы, и он никак не отреагировал на мой взгляд.
Люди вокруг поднимались со своих мест и чинно покидали зал. Мама с покрасневшими глазами шла против толпы ко мне, и даже когда конвой загородил ей дорогу, всё ещё пыталась взглянуть на меня хоть ещё разок.
Шен Миньоу так и остался сидеть неподвижно. Тогда я думал, что он просто не смеет смотреть мне в глаза, снедаемый чувством вины за собственную оплошность, но позже понял, до чего же наивен я был.
Сидя на скамье для публики и радуясь возможности разом избавиться от двух ненавистных людей, разве мог он испытывать что-то, кроме злорадного ликования? С чего бы ему переживать из-за какой-то там маминой пощёчины, причинившей ему не больше вреда, чем укус комара?
Он не смотрел на меня вовсе не потому, что от удара матери его душа покинула тело. Просто он боялся выдать торжество, плескавшееся на самом дне его глаз, если б он хоть раз взглянул на меня.
— Ты же в прошлый раз говорила, что хочешь цзяньбингоцзы? Я принёс их сегодня, правда, дорога заняла много времени, и они немного остыли. Пойду разогрею.
Я попросил сиделку побыть с мамой, а сам отправился в мини-кухню в конце коридора.
Время было раннее, в коридоре, помимо доносившихся из палат редких покашливаний и приглушённых голосов, царила тишина, а на самой кухне — ни души.
Бросив блинчики в микроволновку, я подержал их с полминуты, дождавшись, пока они приятно потеплеют, и достал обратно.
Хоть мама сама изъявила желание их отведать, с её нынешним аппетитом вряд ли стоило ждать многого: максимум попробовать кусочек ради вкуса, а дальше пара укусов — и всё.
Возвращаясь с пакетом в руках, я уже почти подошёл к маминой палате, когда неподалёку с тихим звоном остановился лифт.
Я не стал останавливаться и зашагал дальше по коридору, пока из распахнувшихся дверей не шагнула высокая фигура в строгом костюме, перегородив мне дорогу.
Даже спустя десять лет я узнал Шен Миньоу с первого же взгляда.
В левой руке он держал тяжёлую корзину с фруктами, а правой продолжал говорить по телефону.
— Я не забыл о сегодняшнем свидании, буду вовремя. — Голос его звучал сдержанно, но на переносице залегла складка глубокого раздражения.
При росте выше среднего не заметить меня, стоявшего прямо перед ним, было бы трудно.
Бросив на меня косой взгляд из-под ресниц, поначалу он не придал этому значения, но, проронив собеседнику ещё пару слов, резко замер и медленно, словно среди бела дня столкнулся с призраком, уставился на меня.
Наконец он узнал меня.
— У меня тут дела, перезвоню позже. — Он оборвал вызов, сунул руку в карман брюк и только тогда посмотрел мне прямо в глаза.
Он окинул меня оценивающим взглядом, словно прикидывая, не беглый ли я каторжник и не стоит ли той самой рукой в кармане брюк набрать полицию.
— Когда вышел?
Пока он сканировал меня, я мысленно оценил его.
Прошло десять лет, я вырос, а он нет — но чёрт бы побрал, я всё равно оказался ниже него почти на полголовы.
— Уже три месяца как. — Хоть я и не курил, в этот момент мне отчаянно захотелось затянуть сигарету. Зажечь её и ткнуть ему прямо в наглую рожу, чтобы больше не смел строить из себя небожителя.
Он равнодушно хмыкнул и протянул мне корзину с фруктами:
— Тогда передай ей сам. Боюсь, если госпожа Лин снова начнет кричать, излишнее волнение вредно для её здоровья.
Я взглянул на роскошную, изысканную корзину, взял её и поблагодарил.
— Если возникнут какие-то трудности, можешь позвонить мне. У медсестёр должен быть мой номер.
Его телефон лежал в правом кармане брюк, да и я не был дикарём без мобильника. Обменяться номерами заняло бы меньше минуты, но он предлагал мне в случае проблем выпрашивать его контакт у медсестёр.
Между его безупречной внешней вежливостью и сокровенным желанием сгинуть со мной в один день пролегал лишь тончайший лицемерный слой. Достаточно было одного движения пальца, одного слова, чтобы прорвать эту фальшь, но я всё же промолчал.
Я с улыбкой кивнул: — Хорошо.
Десять лет назад я бы без колебаний сорвал с него маску, но теперь я вырос. Мир взрослых устроен именно так: пусть между вами лежит просвечивающая насквозь бумажка, но даже такая призрачная видимость приличий куда лучше, чем лицом к лицу столкнуться с уродливой правдой.
Он повернулся, нажал кнопку вызова лифта и бросил на прощание без особого энтузиазма: — У меня дела, я пойду.
От его движения повеяло слабым ветерком: резкий, холодный шлейф парфюма — смесь кожи и сандала — мгновенно и властно заполнил всё пространство вокруг.
— Тебе что, совсем нечего мне сказать?
Он скосил глаза, лениво уронив взгляд на моё лицо, и тут же равнодушно отвёл его обратно. Задержка не составила и двух секунд. Подоспел лифт, он молча шагнул внутрь, словно мой вопрос прозвучал в пустоту.
На мгновение растерявшись, я понял: наверное, это и значило нечего.
Проводив его взглядом в кабину лифта, я заметил, как в этом тесном, пустом пространстве он словно сбросил наконец личину приличия перед чужими людьми и позволил себе проявить истинную суть.
Нахмуренные брови разгладились, он слегка прикрыл глаза с невероятно надменным выражением на лице. В его глазах все окружающие были не более чем говорящими свиньями, и даже небрежно брошенная фраза казалась величайшей милостью.
Кто знает, каких трудов стоило ему перебарывать тошноту и разговаривать со мной секунду назад — должно быть, это далось ему тяжело.
С корзиной в одной руке и блинчиками в другой я неспешно вернулся в палату.
— Ты же ходил только разогреть завтрак, откуда у тебя взялась эта корзина с фруктами? — мама прервала разговор с сиделкой и, сдвинув брови, с лёгким недоумением посмотрела на меня.
Я поставил корзину на тумбочку, вытащил оттуда аппетитную грушу и решил помыть её, чтобы мама отведала.
— Шен Миньоу только что заходил…
Я не успел договорить, как, за исключением той самой груши у меня в руках, все остальные фрукты полетели на пол — мама смахнула их с тумбочки одним движением, настолько быстрым, что его можно было назвать молниеносным.
Она тяжело дышала, растрепавшиеся волосы падали на лицо:
— Убирайся он к чёрту!
Мама редко теряла самообладание, но сейчас она, забыв обо всём, исступленно кричала, выкрикивая ругательства в адрес своего бывшего приёмного сына.
http://bllate.org/book/26178/3134176
Готово:
