Хоть две конфеты на день и испарились вот так просто, Лу Синцзя был счастливее, чем если бы уплел целый пакет сладостей.
Вплоть до полудня, когда Цю Жуйфэн потащил его в столовую, уголки губ Лу Синцзя продолжали непроизвольно ползти вверх, кажется, растягиваясь почти до самых ушей.
Цю Жуйфэна утренний урок по олимпиадному физическому марафону утомил до такой степени, что голова шла кругом. Теперь же, глядя на то, как Лу Синцзя лыбится словно круглый дурачок, он счел это полнейшим безумием:
— Ты чему ухмыляешься? Тебя от утренней физики так штырит?
Лу Синцзя улыбнулся как кот, объевшийся сметаны:
— Ага, физика делает меня счастливым.
— …
Цю Жуйфэн тихонько пробормотал:
— И правда ли то, что учительница Лю стучит по голове — настолько действенный способ?
Из-за того, что занятия начались только в олимпиадном классе, выбор в столовой был небогат: из трех этажей, обычно забитых до отказа, работал лишь первый, а окошек с едой насчитывалось всего ничего.
Деваться было некуда, и Лу Синцзя поневоле пришлось выбрать классический рисовый комплекс.
Цю Жуйфэн тоже взял рисовый набор, они отыскали свободный столик, уселись за него и принялись перекидываться беглыми фразами.
Цю Жуйфэна вполне можно было назвать отличником по точным наукам — финальный экзамен по физике он сдал больше чем на девяносто баллов. Однако, отслушав все утро олимпиадные задачки, он все равно чувствовал, что мозги плавятся. Чем больше он размышлял об этом, тем страннее ему казалось. Подняв голову, он спросил:
— Эй, Цзяцзя, скажи мне честно, с чего это тебя вдруг потянуло на олимпиадную физику?
— Захотелось и захотелось, с чего еще-то, — буркнул Лу Синцзя, опустив голову и ковыряясь палочками в миске.
— Но… — Цю Жуйфэн замялся, не договорив. — Ты только не обижайся на мою прямоту, но ты ведь слышал слова Брата Чу. Путь олимпиадника — штука ох какая непростая, да и физика у тебя раньше, насколько я помню, хромала. Если ты решил заняться этим просто по приколу, не упирайся рогом, иначе потом сам же свою учебу и загубишь.
Сказав это, Цю Жуйфэн тут же с тревогой покосился на Лу Синцзя, до смерти боясь, что тот оскорбится его словами.
В конце концов, мало кто добровольно признается в собственной несостоятельности.
Лу Синцзя прекрасно понимал, что друг желает ему добра, и благодарно улыбнулся.
Глубоко вздохнув, он серьезно произнес:
— Спасибо тебе, но я правда не наобум это придумал. Я действительно хочу учить олимпиадную физику.
В прошлой жизни он плыл по течению — бездумно поступал, сдавал экзамены, выпускался, устраивался на работу, а затем растворился среди миллионов таких же офисных работяг.
Обычный, серый, ничем не примечательный середнячок, который каждый день ломал голову над ценами на еду и коммуналку, переживал о том, ехать ли на автобусе или велосипеде, и чьи жизненные бугорки и острые углы были полностью сглажены рутиной.
Он уже познал все вкусы — и кислый, и сладкий, и горький, и соленый, — и больше не хотел такой судьбы.
Он знал, что дорога олимпиадной физики не усыпана лепестками роз, и у него не было роялей в кустах, как в тех сладеньких романах о попаданцах. Но сама мысль о том, что можно обладать искренним идеалом, уже заставляла его прежнего, трусливого до дрожи в коленках, испытывать жгучую зависть.
Из-за минутной слабости в прошлой жизни он тогда не послушал зов собственного сердца. Теперь же, получив редкий шанс прожить жизнь заново, он был готов вгрызаться зубами в землю, лишь бы выбрать именно тот путь, по которому действительно хотел пройти, даже если этот путь окажется усеян колючками.
Он хотел стоять плечом к плечу с Цинь Мудуном не только для того, чтобы изменить чужую судьбу, но и чтобы изменить свою собственную.
Лу Синцзя тихонько усмехнулся, демонстрируя острые белые клыки:
— Слышал такую фразу: у кого есть мечты, тот способен на всё?
Цю Жуйфэн внимательно оглядел Лу Синцзя, ощущая, что в том неуловимо что-то изменилось.
Он оставался всё тем же улыбчивым добряком, что и прежде, но в нем определенно появилась какая-то искра.
Будто он светился изнутри.
Помолчав секунду-другую, Цю Жуйфэн искренне извинился:
— Прости, я тебя не так понял.
— Да пустяки, всё в порядке, — Лу Синцзя беспечно отмахнулся, зная, что друг пекся о его интересах, и даже не думал держать на него зла. — В конце концов, то, что закоренелый двоечник вдруг решил исправиться, кажется странным — это нормально! Ты просто смотри на мои успехи в будущем!
Цю Жуйфэн тоже окончательно отбросил последние сомнения и принялся подшучивать над товарищем:
— Посмотрим, как тебя в будущем физика лицом по асфальту возить будет!
Лу Синцзя только вздохнул:
— Ты можешь подумать о чем-нибудь хорошем? С чего ты взял, что это не я буду возить физику лицом по асфальту!
— Ха-ха-ха-ха! — Цю Жуйфэна, казалось, задели за живое: он хохотал добрых пару минут, прежде чем снова обрести серьезный вид. Повернувшись к Лу Синцзя, он с напускной строгостью произнес: — Но если честно, ты правда собрался сидеть с Цинь Мудуном за одной партой? Слушай, давай в следующий раз, когда будут пересаживать, сядем вместе? Хоть задачи сможем вместе обсуждать, а с ним сидишь — он же на тебя вообще ноль внимания.
— А вот и нет!
Задетый за больное, Лу Синцзя надулся:
— Братец Мудун потрясающий! Сегодня вот на уроке со мной разговаривал!
— …Братец Мудун?
Настал черед Цю Жуйфэна выпасть в осадок:
— Вы что, были знакомы раньше?
— Ага, — Лу Синцзя закивал с усердием дятла. — Еще с детства знакомы, он всегда был до безумия крутым!
Цю Жуйфэн тут же воспылал любопытством:
— Серьезно? Наш гений в детстве? Расскажи, было что-нибудь интересное?
— Дай-ка вспомнить… — Лу Синцзя принялся усердно копаться в памяти. — Как-то раз зимой мы вместе сбивали зонтами снег с деревьев. Так увлеклись, что погнули зонт, и мне потом дома знатно попало от мамы! А еще мы вместе ловили воробьев: братец Мудун жутко умный, смастерил простенькую ловушку, и мы в два счета поймали штук пять. Правда, потом нам стало жаль птичек, и мы их отпустили. И еще, знаешь… хотя внешленно он кажется таким неприступным и холодным, на самом деле он безумно любит молочные конфеты «Белый кролик»! Я сам начал тащиться по этим конфетам только из-за него!
— Ого! Правда что ли? Наш школьный гений в детстве тоже отжигал? — Цю Жуйфэн выглядел так, будто открыл новый материк. — Оказывается, чтобы успешно тянуть олимпиадную физику, надо жрать молочные конфеты. Понял вас, я после уроков пойду в школьный магазин за целым пакетом.
Лу Синцзя: «…?»
Каким же макаром он умудрился сделать такой вывод?
Пока друзья оживленно болтали, сзади поднялся парень с холодными, отрешенными чертами лица и равнодушным выражением. Держа в руках поднос, он проследовал мимо их столика, обдав их волной прохладного воздуха.
Цю Жуйфэн лукаво подмигнул Лу Синцзя:
— Глянь-ка! А вот и твой братец Мудун!
— …
Лу Синцзя был готов взвыть от безысходности.
Цю Жуйфэн похлопал его по плечу:
— Ну что ж, братец, спалился на хвастовстве перед самим гением — молись о своем спасении.
Он заметил Цинь Мудуна за их спинами еще пару минут назад и, думая, что Лу Синцзя обо всем знает, про себя восхищался его смелостью, как вдруг парня поймали с поличным.
Лу Синцзя тяжело вздохнул.
Конечно же, всё сказанное им было чистейшей правдой, каждую деталь из тех детских воспоминаний он бережно хранил в сердце. Но всё-таки это были их общие с Цинь Мудуном воспоминания, и Лу Синцзя не был уверен, понравится ли тому, что посторонние будут об этом знать.
Цинь Мудун ушел, и аппетит у Лу Синцзя пропал окончательно. Кое-как доев остатки обеда, он собрался относить поднос.
— Эй, подожди меня, вместе пойдем!
Цю Жуйфэн тоже расправился с едой и поплелся следом за Лу Синцзя обратно в класс.
Сейчас действовал летний распорядок дня, и время обеденного перерыва было долгим: кто-то уходил в общежитие, кто-то отправлялся домой, так что в классе стояла непривычная тишина — почти никого не было.
Лу Синцзя заранее предупредил Хэ Си, что домой на обед не пойдет и намерен использовать каждую свободную минуту для учебы в классе. Хэ Си кивнула в ответ, тоже посчитав это лишь сиюминутной прихотью.
Вернувшись в кабинет, они увидели Цинь Мудуна — тот сидел за партой и молча читал книгу, слегка нахмурив брови.
Лу Синцзя инстинктивно шагал бесшумно, словно на цыпочках, и осторожно устроился на своем месте.
Цинь Мудун едва заметно повел веками, бросил на него короткий взгляд и так же бесстрастно отвел глаза.
Лу Синцзя моргнул, торопливо чиркнул записку на клочке бумаги и робко протянул соседу.
[Ты сердишься?]
Цинь Мудун глянул на бумажку, но отвечать не стал.
Лу Синцзя продолжил строчить: [Прости, я не со зла! Просто я так сильно дорожу тем временем, когда мы играли вместе! Ничего такого я не имел в виду!]
Дописав, он легонько ткнул Цинь Мудуна локтем в бок и снова подсунул записку.
Никакой реакции.
Тогда появилась новая: [Ну перестань сердиться, пожалуйста?]
Следом еще одна: [Если не злишься, скажи мне хоть слово!]
Вид у него был такой, будто он готов строчить эти записки до бесконечности, пока Цинь Мудун наконец не сломается.
Почерк у Лу Синцзя был красивым — округлым, аккуратным и на редкость изящным. Когда он писал сочинения на английском, учительница неизменно ставила его работы в пример, заявляя, что проверяющим больше всего по душе именно такой почерк.
У Цинь Мудуна не осталось выбора. Впервые он воочию убедился, насколько упрямым может быть Лу Синцзя.
Холодно бросив:
— Не сержусь.
Глаза Лу Синцзя мгновенно вспыхнули:
— Правда?
— Мм, — Цинь Мудун слегка нахмурился. — Больше не заводи разговор о прошлом.
— Почему?!
Лу Синцзя выпалил это автоматически, но, не дождавшись ответа, покорно опустил ресницы.
Густые темные ресницы, похожие на крылья ворона, отбрасывали на лицо легкие тени. Лу Синцзя безнадежно вздохнул:
— Ладно, раз тебе это неприятно, я больше не буду. Но давай договоримся: в этот раз ты на меня не дуешься…
Почему он так не любит ворошить прошлое?
Цинь Мудун и сам задавался этим вопросом.
Наверное, потому, что те дни были слишком прекрасными. Прекрасными до того предела, когда происходившее казалось нереальным.
Он выстроил вокруг себя глухие стены убежища, погруженного во тьму, и лишь в одном месте, сколько бы он ни пытался забаррикадироваться, пробивался тонкий лучик света.
Это вызывало у него лишь тревогу.
Опустив взгляд, Цинь Мудун отрезал холодным тоном:
— Мне не нравится.
Скорее, эти слова были адресованы не столько Лу Синцзя, сколько ему самому.
— Ладно-ладно, — послушно кивнул Лу Синцзя. Погрустив ровно пару секунд, он тут же вернулся к своему привычному солнечному состоянию.
Он изо всех сил растянул губы в улыбке и подмигнул соседу:
— Ну вот и договорились, ты на меня не сердишься!
Улыбка была настолько ослепительной, горячей и искренней, что казалось… будто он источает свет.
В глубине души Цинь Мудуна вновь всколыхнулось глухое раздражение — от него было ни избавиться, ни заглушить.
Слишком ярко. Его собственный мир должен быть угольно-черным, в нем не положено существовать подобным краскам.
В конце концов, все яркие, теплые вещи неизменно уходят безвозвратно, и он предпочитал никогда не обладать ими вовсе.
Сморщив брови и впервые за столько времени назвав его по имени, Цинь Мудун произнес:
— Лу Синцзя.
Лу Синцзя автоматически поднял голову, встречаясь взглядом с его черными, как смоль, глазами. Их глубокий, непроницаемый оттенок напоминал омут — холодный до удушья.
— Я понятия не имею, чего именно ты добиваешься, но могу сказать со всей определенностью: оно того не стоит. Люди меняются, и я уже давно не тот братец Мудун из твоих воспоминаний. То прошлое кануло в Лету, и ты… — Цинь Мудун устало опустил ресницы, пряча эмоции на дне глаз. — Забудь обо всем.
То, что он принял от него конфету, и без того выпустило ситуацию из-под контроля. Сейчас же было необходимо вернуть их отношения в прежнее, положенное им русло.
— Я не забуду.
Как только эхо его слов затихло, раздался мягкий, по-детски нежный голос.
Вопреки ожиданиям Цинь Мудуна, на лице Лу Синцзя не отразилось ни малейшего разочарования — напротив, глаза парнишки сияли, излучая неподдельную серьезность:
— Если тебе не нравится, я больше никому об этом не расскажу. Но для меня это самые дорогие воспоминания, и я никогда от них не откажусь.
Красивые глаза Лу Синцзя изогнулись полумесяцами:
— Каким бы ты ни стал, ты всегда останешься моим братцем Мудуном.
В прошлой жизни он отступился из-за чужой холодности, но теперь, получив шанс начать всё сначала, неужели он спасует перед столь ничтожной преградой?
Цинь Мудун открыл было рот, но ответа не нашлось.
Желающих увиваться за ним и раньше хватало с избытком — находилось немало симпатичных девчонок и парней, жаждущих подружиться. Каждый из них клялся в искренности намерений, но в конце концов неизменно уходил.
И только Лу Синцзя пристал к нему, словно неотвязный пушистый хвост, источающий столько тепла, что оно щемило где-то в груди.
Слегка опустив взгляд, Цинь Мудун глухо обронил:
— Как знаешь.
Лу Синцзя тайком перевел дыхание и мысленно показал самому себе победный знак.
Обеденный перерыв пролетел мгновенно, и с последним звонком в класс вошел новый преподаватель.
— Ребята, убираем всё со столов, достаем учебники по китайскому языку, открываем страницу десять…
По классу зашуршали перелистываемые страницы. Цинь Мудун тоже задвинул увесистый том по квантовой механике в ящик парты.
Поверхность стола опустела, но те несколько смятых бумажек так и остались лежать на самом видном месте.
Буквы на них были аккуратными и милыми — прямо как их хозяин.
Цинь Мудун яростно скомкал записки в комок, намереваясь зашвырнуть их в стоящую сзади урну. Но в самый момент замаха перед его глазами вновь возникла та самая сияющая улыбка Лу Синцзя, от которой никак не удавалось избавиться.
В конце концов он просто засунул руку в ящик стола и с досады вытащил учебник китайской литературы.
— Пройдя от холма Цю на запад сто двадцать шагов, минуя бамбуковую рощу, можно услышать журчание воды, подобное звону нефритовых подвесок. И сердце наполняется радостью…
Учительница велела классу читать текст вслух, и кабинет наполнился гулким шепотом голосов.
Под яркими лучами летнего солнца, в полумраке выдвижного ящика, несколько крошечных бумажных комков мирно соседствовали с фолиантом по квантовой механике.
Тихо и гармонично.
http://bllate.org/book/26177/3134110
Готово:
