Указ, лежавший перед Гу Ле, как и все императорские указы нынешней династии Янь, был написан рукой канцлера Вэй Бичэня и скреплен печатью императора-книжника Ян Пина.
Почерк канцлера Вэй отличался железной твердостью штрихов и изяществом серебряных крючьев[1], был строгим, прямым и исполненным достоинства. Почерк же Ян Пина состоял из сплошных плавных завитков и причудливо переплетенных, тонких линий.
Основной текст принадлежал Вэй Бичэню. Канцлер расписал целое пространное сочинение, в котором обругал Гу Ле с головы до ног, не оставив на нем живого места.
Во-первых, он обвинял Гу Ле в том, что тот, будучи «потомком подданного Янь», посмел поднять оружие против Янь. Это делало его человеком неверным и бесчестным, недостойным даже называться человеком.
Во-вторых, он заявлял, что народ Цзин и Чу принадлежит к «варварским племенам», но при этом смеет претендовать на господство над Поднебесной. У такого притязания нет ни законных оснований, ни справедливого оправдания, а потому Чу не имеет права выступать с войском.
Под конец канцлер Вэй внезапно сменил тон и принялся проникновенно увещевать Гу Ле, призывая его одуматься и вернуться на истинный путь. Еще не поздно раскаяться и вновь присягнуть династии Янь! Более того, для этого как раз представилась прекрасная возможность: Гу Ле предписывалось отправить войска против конницы племени Фэн, вторгшейся во владения Янь.
Уже одного того, как Вэй Бичэнь перевернул все с ног на голову, а затем попытался придавить противника высокопарными рассуждениями о человеколюбии и благопристойности, хватило бы, чтобы вызвать тошноту.
Однако император-книжник Ян Пин, по всей видимости, настолько проникся великим сочинением канцлера Вэя, что перед тем, как приложить императорскую печать, собственноручно дописал в конце лирическое стихотворение.
Стихотворение получилось чрезвычайно нежным и жалобным. Ян Пин сравнил себя с тоскующей в женских покоях покинутой супругой, а Гу Ле изобразил ветреным повесой, разбившим ей сердце. То с легкой обидой, то с печальным укором он выражал горячее желание, чтобы заблудший возлюбленный наконец образумился и вернулся к верной службе династии Янь.
Но больше всего глаза военачальников Чу пострадали от одной строки:
«Я, твоя покорная, тоскую по милому Гу и не могу сомкнуть глаз. Душа моя во сне устремляется на юг и томится любовной негой в городе Цзинань».
Лу И не имел привычки подбирать выражения, когда считал нужным высказаться начистоту. Едва чжугун поинтересовался мнением присутствующих, он, не утруждая себя никакими предисловиями, яростно выругался:
— Да пошел он, этот поганый император, со своими всратыми похабными снами!
Янь Фагу, стоявший рядом, согласно закивал, затем принялся загибать пальцы, с самым серьезным видом высчитывая подходящее время года.
— Персики цветут, ивы зеленеют. Самая пора, когда у скотины просыпается весенний гон. По мнению пиньдао, тут одно из двух: либо канцлеру Вэй уже не под силу вспахать поле, либо у императора Ян это самое поле чересчур залито водой.
Стоило этому даосу открыть рот, как разговор немедленно скатился к непристойностям. Военачальники понимающе расхохотались, и их пылающий гнев немного поутих.
Ди Цие ничего не понял и с недоумением повернулся к Цзян Яну:
— Что это значит?
Цзян Ян и сам еще не до конца остыл от возмущения, но, встретившись с совершенно невинным взглядом Ди Цие, кашлянул и насмешливо обратился к военачальникам:
— Ну и распутники же вы! Попридержите свои языки, здесь ведь еще есть кое-кто, кто таких вещей не понимает.
Военачальники дружно взорвались хохотом.
Сообразив, что смеются над ним, Ди Цие приподнял бровь и посмотрел на Гу Ле. Тот самым бессовестным образом притворился, будто ничего не заметил, и лишь слегка приподнял уголки губ, прежде чем произнести:
— Довольно.
Военачальники мгновенно посерьезнели.
Гу Ле перевел взгляд на посланника Янь, который стоял на коленях посреди зала и дрожал, словно кусок соевого творога.
— Кроме этой бумаги, годной разве что для отхожего места, вашему императору и канцлеру Вэй есть что передать на словах?
Посланник Янь, весь сжавшись от страха, ответил дрожащим голосом:
— Племя Фэн вынашивает волчьи замыслы и вторглось в округ Юн. Канцлер Вэй сказал, что земли Чу изначально принадлежали Янь, а Чу-ван изначально был подданным Янь. Теперь, когда чужеземцы напали на наши земли, Чу-ван обязан выступить с войском и отразить врага. К-канцлер Вэй также сказал, что, если вы согласитесь отправить войска против племени Фэн, обвинение в мятеже будет полностью снято. А государь сказал, что желает пожаловать вам титул… желает пожаловать вам…
— Титул кого?
— В-вана… вана, равного императору!
Не успели эти слова слететь с его губ, как посланник Янь принялся с грохотом биться лбом об пол.
Ван, равный императору!
Разве не именно этот титул носил дед Гу Ле, Гу Линьшэн, прежде чем весь его род истребили до девятого колена?
— Наглецы!
— Невиданное безобразие!
Военачальники армии Чу пришли в неописуемую ярость. Лу И выхватил дао, намереваясь зарубить посланника, но Цзян Ян успел схватить его за рукав и оттащить назад.
— Чжугун, просим вас выступить походом против Янь!
— Верно! Чжугун, просим выступить против Янь!
Разрозненные гневные выкрики постепенно слились в единый призыв. Один за другим военачальники опускались на колени, прося Гу Ле начать войну.
Гу Ле произнес:
— Цзян Ян.
Цзян Ян почтительно отозвался. Гу Ле указал на столик сбоку, и тот сразу понял его намерение. Подойдя к столику, Цзян Ян взял кисть, обмакнул ее в тушь и занес руку над заранее разложенным листом белой бумаги.
Гу Ле взглянул на присланный указ и, ни мгновения не колеблясь, спокойным голосом продиктовал ответ:
— Канцлер Вэй глубоко заблуждается. Я, Гу, осиротевший потомок Чу-вана. Жестокая Янь уничтожила весь мой род, и эта кровная вражда навеки лежит между нами. Как хватает совести у тиранов Янь называть Гу Линьшэна своим подданным? Это первое.
— Если судить исключительно по происхождению предков, то Чу принадлежит к южным варварам, а Янь — к северным. Однако мы, народ Чу, являемся потомками Желтого императора Хуанди. С тех пор как Чу вступило в союзы с другими государствами, наши жертвоприношения и обряды неизменно следовали установлениям династии Чжоу. Если же судить по культуре и цивилизации, то именно мы являемся законными наследниками традиций Хуася. На каком основании жестокая Янь смеет презрительно именовать наше великое Чу варварским государством? Это второе.
— С того самого дня, когда Чу-ван пал жертвой несправедливого обвинения, а род Гу из Чу был истреблен, мы, народ Чу, поклялись никогда не сосуществовать с тиранической Янь под одним небом. Между нами не может быть ни примирения, ни мира! И когда придет день возведения высокого помоста для жертвоприношения Небу в честь основания нашего великого государства Чу, мы непременно окропим его кровью правящего рода Ян из жестокой Янь!
Каждое слово Гу Ле звучало веско и решительно. Кисть Цзян Яна стремительно летала по бумаге, словно извивающийся дракон или змея. Одним махом он закончил послание, поставил печать, запечатал его сургучом и бросил перед посланником Янь.
Цзян Ян с нескрываемым отвращением приказал:
— Пошел вон!
— Постой.
Посланник Янь уже собирался убираться прочь чуть ли не ползком, но, услышав, что Чу-ван его задерживает, снова поспешно опустился на колени.
— Сколько дней тебе потребуется, чтобы вернуться из нашего великого Чу в округ И?
Посланник Янь не понимал, зачем Чу-ван задает такой вопрос, и честно ответил:
— Если скакать во весь опор, чуть больше десяти дней.
Выслушав его, Гу Ле едва заметно кивнул, затем повернулся к военачальникам и с улыбкой произнес:
— Если к нам пожаловали с визитом, а мы не нанесем ответного, это ведь будет нарушением правил приличия, не так ли?
Военачальники разом воспряли духом и устремили на своего чжугуна горящие взгляды.
У посланника Янь похолодели руки и ноги.
Он почувствовал, что дело плохо.
— Лу И, — Гу Ле оставил без внимания горящий взгляд Ди Цие и обратился к Лу И. — Если я обеспечу тебя всем необходимым продовольствием и фуражом, чтобы тебе не пришлось беспокоиться о снабжении и тылах, сумеешь ли ты повести свои войска на завоевание округа Чжун?
Лу И громко рассмеялся, выступил из строя и опустился на колени:
— Чжугун! Не пройдет и трех месяцев, как моцзян непременно преподнесет вам округ Чжун!
— Прекрасно!
Гу Ле немного подумал и лишь затем перевел взгляд на Ди Цие.
— Ди Цие, ты только прибыл сюда и еще не успел освоиться с войсками. Осмелишься ли ты выступить от имени бэньвана на завоевание округа Цин?
Ди Цие тоже вышел из строя и направился к середине зала. Незаметно для остальных он сердито зыркнул на Гу Ле, после чего опустился на одно колено и лениво произнес:
— Чжугун, чтобы завоевать округ Цин, моцзяну понадобится всего три сражения. После трех битв округ Цин непременно станет частью великого Чу!
Подобная самонадеянность поразила всех присутствующих.
Цзян Ян уже собирался что-то сказать, но Гу Ле вдруг громко рассмеялся:
— Прекрасно! Ди Цие, бэньван будет спокойно ждать известий о твоих победах! Посмотрим, как ты покоришь округ Цин за три сражения!
*
— Чжугун…
Гу Ле бросил обратно Цзян Яну листок с пометками, сделанными красной тушью, и оборвал его на полуслове:
— Не стоит продолжать. Раз уж Ди Цие взялся громогласно хвастаться, пусть сам за свои слова и отвечает. Он ведь не твой сын. Чего ты о нем столько печешься?
Цзян Ян совсем извелся от беспокойства и с печальным вздохом произнес:
— Этот юноша наделен талантами, ниспосланными Небом. Но почему же у него такой строптивый и необузданный нрав?
Договорив до этого места, он даже с некоторым упреком обратился к Гу Ле:
— Чжугун, вам тоже не следовало так его баловать.
Гу Ле стало смешно.
В прошлой жизни Ди Цие одержал множество славных побед, за которые Гу Ле постоянно осыпал его наградами и пожалованиями. Позднее поползли слухи, будто Ди Цие задумал мятеж. Цзян Ян им не верил, но однажды все же слегка поворчал, что именно чрезмерная снисходительность Гу Ле к Ди Цие и породила подобные пересуды.
А теперь Гу Ле еще толком не успел побаловать Ди Цие, но упреки уже начались.
— И в чем же я его балую? — небрежно отозвался Гу Ле, разглядывая краткую сводку счетов по продовольствию и фуражу, в которой Цзян Ян обвел несколько пунктов.
Пока они разговаривали, Ди Цие неспешно забрел в зал совещаний. Следовавшего за ним вспомогательного солдата Гу Ле специально выбрал из числа собственных телохранителей.
— Чжугун, Цзян-цзянцзюнь, — Ди Цие торопливо поклонился, после чего с любопытством спросил Гу Ле: — Когда успели выковать те железные доспехи?
— В оружейной мастерской изготовили в спешном порядке. Хорошо сидят?
— На мне в самый раз.
— Почему ты не занимаешься обучением войск, а явился сюда?
— Ушуан что-то не в духе.
«…»
— У тебя будет время сходить к нему? Я и корм ему поменял, и выгулял его, а он все равно недоволен. Еще и других лошадей кусает.
«…»
— Наверное, он по тебе соскучился.
— …Ди Цие, а теперь угадай, бэньван сейчас в хорошем настроении или нет?
— Моцзян немедленно отправляется обучать войска.
Цзян Ян закатил глаза, глядя на стоявший сбоку стол с картами местности.
Обернувшись, он обнаружил, что чжугун смотрит прямо на него, приподняв бровь.
Цзян Ян кашлянул и с серьезным видом спросил:
— Почему вы назначили Чжу Бэйхэ заместителем Ди Цие? Я ведь сам собирался предложить свою кандидатуру.
Гу Ле не сводил с него взгляда до тех пор, пока Цзян Яну не стало не по себе. Лишь тогда он наконец сжалился над ним и довольно небрежно ответил:
— Чжу Бэйхэ молча делает свое дело. Какие бы выходки ни устраивал Ди Цие, Чжу Бэйхэ не разозлится и не бросит все к чертям.
Услышав, как чжугун с самым благопристойным видом рассуждает о том, как удобно пользоваться безотказностью честного человека, Цзян Ян не знал, смеяться ему или плакать.
— Тогда почему же вы подобрали Ди Цие в подчинение нескольких таких строптивых дуду?
Гу Ле приподнял бровь:
— Подобное тянется к подобному. Не беспокойся, Ди Цие сумеет с ними справиться.
— А вы, я смотрю, действительно ему доверяете, — произнес Цзян Ян, наполовину с удивлением, наполовину пытаясь прощупать его намерения.
Взгляд Гу Ле переместился в сторону зала. Там лежали две недавно изготовленные карты местности: одна изображала округ Цин, другая — округ Чжун.
— То, что мне достался Ди Цие, — мое счастье.
[1] Железные штрихи и серебряные крючья (铁画银钩) — традиционное китайское выражение, характеризующее мастерство каллиграфа. «Железные штрихи» символизируют силу, твердость и уверенность линий, а «серебряные крючья» — изящество и точность изогнутых элементов и завершающих росчерков иероглифов. Вместе они описывают каллиграфический почерк, сочетающий мощь и утонченную красоту. Кстати, здесь автор намеренно противопоставляет почерки Вэй Бичэня и Ян Пина: у канцлера твердая, уверенная рука, а у императора изнеженный, витиеватый почерк. Это еще и тонкая характеристика их личностей.
http://bllate.org/book/25938/3359246
