Сколько ни пытался он высвободить руку, ничего не выходило. Вскоре при каждой попытке Лу Тинчжи лишь сильнее сжимал его пальцы. Спасаясь от боли, Цзи Цзэхуай в конце концов махнул на всё рукой.
Хотя это и называлось свадьбой, гостей на ней почти не было. Стоя перед пустым главным местом, Цзи Цзэхуай мысленно совершил земной поклон и про себя подумал: «Простите, дедушка и бабушка, я женился на мужчине, которого видел всего пару раз».
После церемонии поклонов Цзи Цзэхуай позволил завести себя во двор. Заметив, что вокруг никого нет, он покрутил запястьем и тихо произнес:
— Можно теперь отпустить мою руку?
Лу Тинчжи остался глух к его словам, и хватка стала еще крепче, чем прежде:
— У княгини слишком холодные руки, будет лучше, если я их согрею.
Цзи Цзэхуай шумно втянул воздух. Забыв о всяких титулах, он машинально шлепнул обидчика по тыльной стороне ладони — силы он не сдержал, и на руке Лу Тинчжи остался красный след.
Лу Тинчжи бросил на него косой взгляд, уголки его губ изогнулись в подобии усмешки.
— Цзи Цзэхуай: «…»
Впрочем, винить его тоже не стоило: зачем вообще было непременно хватать за руку?
После этой сценки, даже если Лу Тинчжи и не сердился, Цзи Цзэхуай больше не пытался вырываться.
— Ваше Высочество, из дворца прибыли люди, говорят, император пожаловал подарки, дожидаются снаружи.
Цзи Цзэхуай только было собрался повернуться на голос, как Лу Тинчжи прижал его за шею, заставляя развернуться обратно.
— Разве княгиня не знает, что в день свадьбы нельзя возвращаться назад?
— Не знаю.
В глазах Цзи Цзэхуая мелькнуло лукавство, и он покачал их все еще соединенными руками:
— Не заставлять же императора ждать? Не пойти ли вам, Ваше Высочество, забрать награду самому?
Лу Тинчжи опустил взгляд, встречаясь с ним глазами, и тихо усмехнулся:
— Нельзя пренебрегать придворным этикетом. Пусть евнух подождет еще немного.
Цзи Цзэхуай мысленно закатил глаза, думая про себя: «Какой еще этикет? Во всей Поднебесной только ты один и посмеешь заставить императора ждать».
По дороге им то и дело кто-то мешал, но в конце концов они добрались до дверей. И прежде чем Цзи Цзэхуай успел напомнить, его руку наконец отпустили.
Спрятав ладонь в рукаве, он украдкой сжал её в кулак — она действительно порядком согрелась, а между пальцами даже выступил пот.
Толкнув дверь, он из вежливости — всё же Лу Тинчжи всю дорогу служил живой грелкой — бросил:
— Ступайте, Ваше Высочество.
Лу Тинчжи и впрямь ответил и удалился.
В комнате было тепло и уютно. На столе стояли два бокала, в которых плескалась чистая прозрачная жидкость, разбивая отражение Цзи Цзэхуая на мелкие осколки.
Он взял со стола один бокал, покрутил его в пальцах, догадываясь, что это, должно быть, свадебное вино.
Кончик его носа презрительно скривился: вспомнил слова Лу Тинчжи о соблюдении всех правил и приличий в дороге. Какое там соблюдение!
Со всеми ладит, с живыми говорит по-живому, с мертвыми — по-мертвому.
До чего же с ним трудно.
Поставив бокал на место, он присел на табурет и немного подождал, но Лу Тинчжи ушел и не возвращался, а вокруг не было видно ни души.
Рядом с винными бокалами стояла тарелка со сладостями. Цзи Цзэхуай проголодался в ожидании и сунул в рот один кусочек. Не успел он прожевать, как в дверь постучали.
Невнятно произнес:
— Войдите.
Это был Цзе Юэ. Цзи Цзэхуай вспомнил его и спросил:
— Что такое?
Цзе Юэ отдал положенный поклони сказал:
— Ваше Высочество изволил отправиться во дворец по делам. — Он держал в руках красную шкатулку. — Это император пожаловал лично княгине.
Цзи Цзэхуай поманил его пальцем, и Цзе Юэ передал шкатулку ему в руки. Подцепив ногтем застежку, он откинул крышку.
Внутри вперемешку лежали красные финики, семена лотоса и прочие плоды.
Император всё еще пытается выместить злость за Лу Тинчжи.
Цзи Цзэхуай усмехнулся, выудил из шкатулки арахис и с хрустом отправил его в рот.
Цзе Юэ стоял близко и успел разглядеть содержимое шкатулки. Сначала он бросил взгляд на невозмутимое лицо своего господина и лишь потом с облегчением произнес:
— Княгиня, не принимайте это близко к сердцу.
— Да с чего бы мне расстраиваться?
Цзи Цзэхуай закинул в рот еще несколько семян лотоса — оказалось, весьма неплохо на вкус.
Он спросил:
— Ты женат?
Цзе Юэ на мгновение замер:
— Нет.
— Протяни руку.
Цзе Юэ послушно протянул руку.
Цзи Цзэхуай зачерпнул из шкатулки горсть плодов и высыпал ему на ладонь. Боясь, что тот откажется, он покровительственным тоном пояснил:
— Поделюсь с тобой угощением. Сам император даровал! На улице такого добра с благопожеланиями днем с огнем не сыщешь.
— […]
Цзе Юэ молча уставился на семена лотоса в своей руке и в конце концов покорился взгляду Цзи Цзэхуая.
Двое мужчин — один стоял, другой сидел — в брачных покоях уплетали семена лотоса и красные финики. Картина выглядела донельзя странной.
Глава 6. Ветер поднимается
Зимой дни короткие, а ночи длинные, и стемнело быстро. Цзи Цзэхуай успел съесть чуть меньше половины даров императора, когда вернулся Лу Тинчжи, окутанный клубами морозного воздуха.
В тот момент, когда он вошел, Цзи Цзэхуай как раз раскладывал на столе отдельно арахис и семена лотоса. Лу Тинчжи скользнул взглядом по шкатулке в руках Цзи Цзэхуая, а затем перевел глаза с горы фруктов на два одиноких, никому не нужных бокала.
С явным интересом он обошел стол, поднял бокал и посмотрел на растерянно сидевшего на табурете Цзи Цзэхуая:
— Свадебное вино.
Разве время сейчас для этого? Цзи Цзэхуай на миг лишился дар речи.
Пришедший с улицы человек принес с собой холод зимней стужи, и сейчас этот холод казался застывшим и во взгляде. Цзи Цзэхуай нехотя поднял свой бокал.
Тени от свечей метались по стенам, окрашивая алые одежды в ярко-золотые тона. Их руки переплелись, и Лу Тинчжи, увлекая Цзи Цзэхуая за собой, заставил его выпить вино.
Рукав качнулся при движении, и в воздухе мелькнула красная нить, соскользнув на пол.
Цзи Цзэхуай вчера сунул её куда попало и тут же забыл, а теперь вот выпала.
Он наклонился, чтобы подобрать её, но Лу Тинчжи оказался быстрее: намотав красную нить на палец в два оборота, он поднял её.
Подобрав веревочку, он не стал возвращать её Цзи Цзэхуаю. Смотря на витки красной нити на собственной ладони, он сохранял удивительно спокойное выражение лица.
— Слыхал я, что у простого люда есть обычай завязывать волосы на память красной нитью при вступлении в брак.
Супруги, связавшие судьбы.
Цзи Цзэхуай не стал отвечать. Легко усмехнувшись, он парировал вопросом:
— А мы с тобой — супруги?
— Заключенный по всем правилам брак, союз по закону и совести — почему же нет?
Цзи Цзэхуай перевернул ладонь, желая прекратить этот разговор:
— Верни мне её.
Он и сам не понимал, почему так упрямо цеплялся за эту нить — самую обычную веревочку, не имеющую никакого смысла, которую он просто подобрал на улице.
Лу Тинчжи посмотрел на его раскрытую ладонь и долго не двигался.
В наступившей тишине Цзи Цзэхуай словно сломался под тяжестью этой неловкости: его рука бессильно опустилась, и он бросил:
— Больше не нужно.
Прежде чем его ладонь успела вернуться к бедру, точно так же, как нить не вернулась к нему в руку, её подхватил Лу Тинчжи.
Одной рукой он поддержал Цзи Цзэхуая снизу за запястье, а другой принялся наматывать распустившуюся красную нить вокруг его пальцев, действуя с такой сосредоточенностью, словно украшал нечто драгоценное.
Выпитое ранее вино ударило в голову легким жаром, сознание затуманилось от подступивших паров алкоголя, а кончики пальцев невольно задрожали.
— Готово. — Лу Тинчжи разжал пальцы.
Цзи Цзэхуай на редкость молчал, опустив глаза и погрузившись в оцепенение.
Лу Тинчжи взял со стола одно семя лотоса, поиграл им на ладони и произнес:
— Княгине пора отдохнуть.
Сказав это, он положил только что поднятый орешек обратно и, развернувшись, вышел за дверь.
Стоило Лу Тинчжи назвать его княгиней, как у Цзи Цзэхуая по спине пробежали мурашки, а сердце заколотилось с удвоенной силой.
Как у него получается произносить это с такой легкостью, едва открыв рот?
Если бы Лу Тинчжи потребовал называть его мужем или чем-то в таком духе, он бы, пожалуй, поинтересовался у Че-эра, сколько у того припасено денег, и немедленно сбежал, расторгнув помолвку.
При этой мысли Цзи Цзэхуай невольно задумался о своей дальнейшей жизни, и самым первым испытанием, что должно было обрушиться на него, предстояло стать завтрашнему утреннему докладу во дворец.
С этого дня ему придется вставать раньше петухов и ложиться позже собак.
Ночь тянулась долго и тоскливо. Желая гарантировать себе подъем вовремя, он поспешно привел себя в порядок и лег спать.
На следующий день, когда Че-эр принялся трясти его, пытаясь разбудить, мозг Цзи Цзэхуая еще соображал с трудом, и он пробормотал:
— Еще рано.
Че-эр закричал:
— Уже не рано, молодой господин, вставайте скорее, пора на утренний совет!
Словно какая-то струна в голове Цзи Цзэхуая лопнула, он резко подскочил на кровати, откинул волосы со лба назад и поднялся.
Небо только-только серело: с одной стороны тонкой нитью прорезался первый луч света, а с другой еще царила непроглядная тьма, в которой мерцало несколько звезд.
Цзи Цзэхуай шагал всё быстрее, и с каждым выдохом казалось, что тепло покидает его тело.
К тому времени, как он опустился в экипаж, руки и ноги уже окоченели от холода. Впрочем, думать об этом было некогда: его веки слипались так прочно, будто они состояли в счастливом браке, и стоило только склонить голову, как он тут же заснул.
Прошло неизвестно сколько времени, когда снаружи донесся голос Че-эра. Цзи Цзэхуай распахнул глаза так резко, будто и не смыкал их вовсе.
Умывшись снегом, чтобы привести лицо в порядок, он вышел из повозки и вдруг вспомнил о Лу Тинчжи, которому тоже полагалось присутствовать на утреннем докладе.
— Где Лу… то есть, где Ваше Высочество? — Цзи Цзэхуай чуть не прикусил язык.
— Стражник ответил:
— Ваше Высочество изволили покинуть поместье еще в четыре часа утра.
!
Цзи Цзэхуай молча потер кончик носа и пошел дальше.
Теперь он соревнуется с Лу Тинчжи в том, кто раньше встанет, а там глядишь — и в том, кто позже ляжет.
Цзи Цзэхуай мысленно поднял большой палец: поистине образец трудолюбия, достойный всех похвал.
С самого прихода императора и до конца доклада Цзи Цзэхуай стоял неподвижно, казалось, этому беспределу не будет конца. Время от времени на него со всех сторон падали взгляды — то полные сочувствия, то жалости, то нескрываемого злорадства.
В полузабытьи ему показалось, будто он снова вернулся в выпускной класс на утреннее чтение: в душном классе работает кондиционер, ученики клюют носами от сна, и тут классный руководитель начинает свирепеть:
— А ну все встали и начали читать!
Да, это было именно то самое неописуемо мучительное чувство нежелания что-либо делать.
Испытав это на собственной шкуре и потеряв всякую чувствительность в ногах от долгого стояния, Цзи Цзэхуай наконец услышал, как маленький император махнул рукой, объявляя аудиенцию завершенной.
Поспешно присоединившись к поклонам чиновников, он почувствовал, как с плеч свалилась гора.
Стоило выйти за ворота дворца, как ледяной ветер полоснул по лицу острым ножом, вмиг окрасив уши и кончик носа в ярко-красный цвет. Не смея задерживаться, Цзи Цзэхуай ускорил шаг.
На утреннем докладе Лу Тинчжи он так и не заметил — судя по всему, у того накопилось куда больше важных дел.
Цзи Цзэхуай пару раз кашлянул и плотнее запахнул плащ, поданный слугой. К счастью, прежний владелец тела отличался слабым здоровьем, так что ему было дозволено работать из дома.
Экипаж катился плавно, но вдруг резко замер, отчего у Цзи Цзэхуай закружилась голова, а с улицы донесся прерывистый плач и крики:
— Цзи Цзэхуай! Цзи Минсун!
Минсун — его второе имя.
Раздвинув занавеску, Цзи Цзэхуай окинул взглядом жалок вид Сюэ Юаньцы и с издевкой произнес:
— Это еще кто?
Сюэ Юаньцы выглядел совершенно потерянным, сопли и слезы размазаны по лицу. Услышав это, он шлепнулся на колени прямо на землю:
— Спаси меня! Позволь мне забраться в повозку, умоляю!
Занавеска была приоткрыта лишь наполовину. Цзи Цзэхуай сидел бледный, с полузакрытыми от усталости глазами, длинные ресницы легко трепетали, а на губах играла слабая улыбка.
Сюэ Юаньцы на мгновение ослеп от этой улыбки и даже по-дурацки улыбнулся в ответ.
Но тут же Цзи Цзэхуай опустил уголки губ и холодно бросил:
— Где стража? Уведите его.
http://bllate.org/book/25898/3095266
Готово:
