Янь Нин всегда был уверен в себе в этом плане: будь то фигура, выносливость или техника, он мог считаться идеальным постельным партнером.
Это был первый раз, когда Янь Нин видел Тао Пэйцина пьяным. Тао Пэйцин никогда не напивался, потому что всегда должен был быть готов к вызову, чтобы отправиться в больницу на операцию или экстренный вызов.
Но сегодня алкоголь, казалось, смягчил его угловатые черты, а в глазах появилось какое-то туманное, чувственное сияние. От этого зрелища у Янь Нина воспламенилось внизу живота и всё задеревенело.
Затем он резким движением приподнял Тао Пэйцина и прижал его к большому зеркалу в полный рост. Тао Пэйцин после выпитого и так стоял на ногах с трудом, поэтому инстинктивно уперся руками в зеркало. Янь Нин прижался к нему со спины: — Смотри на меня как следует, ты мой, и только мой, ничей больше.
Янь Нин непременно хотел, чтобы тот смотрел — смотрел, как именно он берет его, и четко понимал, кому именно принадлежит.
В зеркале отражались их сплетенные, искаженные фигуры.
Опьянение Тао Пэйцина слетело в один миг.
Волна острой боли пронеслась по всему телу, а последовавшее за ней проникновение принесло с собой еще более глубокое, разрывающее чувство унижения.
— Янь Нин, только... только не здесь. — Голос Тао Пэйцина был хриплым, а в тоне звучала редкая слабость — это был его последний слабый проблеск сопротивления перед тем, как остатки гордости рухнули окончательно. Он лишь надеялся, пусть даже с вероятностью один на миллион, что Янь Нин оставит хоть капельку приличия.
Брови Тао Пэйцина болезненно ссузились.
Но Янь Нин и не думал останавливаться. Чем больше тот так себя вел, тем сильнее возбуждался Янь Нин.
Больно? Вот и хорошо, что больно! Янь Нин как раз и добивался, чтобы ему было больно! Чтобы он выбросил из головы этот чертов день рождения и какого-то сопливого мальчишку, забыв обо всем на свете.
— Разве ты не любишь это место больше всего? — Голос Янь Нина был наполнен злой усмешкой, а движения становились все более жестокими, безжалостно задевая ту самую точку и вызывая неконтролируемую, чисто физиологическую дрожь. У Тао Пэйцина подкосились колени, он едва мог стоять на ногах.
Тао Пэйцин обычно ко всему относился чрезвычайно щепетильно, исключение составляла лишь одна вещь: во время близости они никогда не пользовались презервативами. Эту идею еще при их самом первом разе предложил сам Тао Пэйцин.
Янь Нин считал, что только человек, в чьей натуре таится достаточно распущенности, либо тот, кто по-настоящему сильно любит партнера, способен наслаждаться этим ощущением предельной близости.
Янь Нин подхватил его на руки и бросил на кровать. Матрас пружинно качнулся, и тот утонул в нем, все еще глядя расфокусированным взглядом, с покрасневшей кожей, покрытой следами от только что оставленных Янь Нином укусов. Черт возьми... как же красиво. Жалобно и призывно одновременно.
У Янь Нина было предостаточно способов заставить его плакать и молить о пощаде, но раньше он никогда не осмеливался по-настоящему применять их к нему. Янь Нин всегда считал, что этому лицу и этим глазам вовсе не пристало выражать мольбу.
Именно потому, что тот был с ним, Янь Нин был готов вознести его до небес и отобрать для него все самое лучшее в мире — ведь он вполне стоил своего неповторимого облика.Янь Нин припал к нему и целовал снова и снова: от шеи до груди, до самой талии, везде. Словно дикий зверь, метящий свою территорию, он оставлял собственный запах. Позже, посчитав это недостаточным, он стал покрывать следы поцелуев отпечатками зубов, желая полностью заглушить запах Лян Биня — пусть только попробует кто-нибудь еще прикоснуться к нему.
— Ты мой, ты понимаешь это? — Янь Нин то и дело повторял эту фразу ему на ухо.
Тао Пэйцин смотрел в потолок, его взгляд был рассеянным и остекленевшим. От Янь Нина всегда исходил солоноватый запах моря, и этот запах неизменно заставлял его вспомнить ту крошечную плавучую хижину из далекого детства.
В той хижине были он сам и его родители.
Прошло неизвестно сколько времени, прежде чем тяжесть на теле исчегла. Буря, казалось, утихла, а звуки демонтажа дверей снаружи прекратились Бог весть когда. Им на смену пришло удушающе крепкое объятие: Янь Нин уткнулся лицом ему в ямочку на шее:
— Тебе нельзя уходить.
В мире Янь Нина всё можно было получить исключительно силой. Он отвоевал статус, богатство, славу, а заодно отнял и Тао Пэйцина. Привыкший побеждать, он искренне верил, что это правило работает безупречно во всем.
Его отец был пиратом, и с самого рождения он жил на корабле. С десяти лет он выходил в море вместе с отцом, и тот учил его: всего в этом мире наперечет, хочешь чего-то — борись, отнимай, грабь.
Пока он не понял одну вещь: то, чего он желал сильнее всего на свете, невозможно было отнять силой.
Сердце Тао Пэйцина не было ни золотом, ни драгоценными камнями, ни кораблем, на который можно взять абордаж. Оно было неуловимым, бесплотным, не имеющим ни формы, ни тени. Обладая колоссальной силой и властью, Янь Нин понятия не имел, как подступиться к нему.
Получалось как со сжатым в кулак песком: чем сильнее он сжимал пальцы, тем больше ускользало сквозь них. Его охватывали паника и гнев, и тогда он сжимал ладонь еще крепче.
Замкнутый круг.
Янь Нин вдруг страстно пожелал, чтобы рассвет никогда не наступал — тогда он мог бы вечно обнимать Тао Пэйцина вот так.
Тогда тот никуда бы не ушел.
Тао Пэйцин тоже не хотел рассвета.
Он не желал просыпаться, не хотел ехать в больницу, не хотел сталкиваться с чужими пересудами и полными осуждения взглядами.
Но ночь всё же сменилась рассветом.
Тао Пэйцин не сомкнул глаз за всю ночь.
Янь Нин спал очень крепко, уткнувшись лицом в плечо и шею Тао Пэйцина, его дыхание было тяжелым и обжигающе горячим.
Янь Нин вечно был таким: несмотря на то, что он превосходил Тао Пэйцина в телосложении, ему неизменно нравилось льнуть к нему во сне, свернувшись почти калачиком, словно пытаясь почерпнуть из этого близости какое-то подобие безопасности или лишний раз утвердить право собственности.
Очень тяжелый, он придавливал Тао Пэйцина так, что тому становилось трудно дышать.Когда Тао Пэйцин попытался осторожно убрать его тяжёлую руку, тот невнятно пробормотал что-то во сне, но так и не проснулся.
Стоя перед зеркалом в ванной, он смотрел на своё отражение, словно на разбитую и кое-как склеенную фарфоровую чашку.
Синие, фиолетовые, красные.
Он выбрал свитер с самым высоким воротом, чтобы тщательно прикрыть самые заметные следы на шее. Ткань царапала кожу, вызывая лёгкое жжение.
Когда он уже собирался уходить, от дверей спальни внезапно раздался голос Янь Нина:
— Ты ведь вернёшься?
Янь Нин стоял в дверном проеме, обнаженный до пояса и покуривая только что зажженную сигарету. Высокий, крепко сбитый, с рельефными мышцами, он сейчас выглядел на редкость растерянным — словно огромный пес, которого боятся бросить хозяева.
Тао Пэйцин на мгновение замер, затем кивнул.
В больнице пахло всё тем же антисептиком. Но атмосфера сегодня явно отличалась. Коллеги, попадавшиеся на пути, отводили глаза, а их шёпот резко обрывался стоило ему пройти мимо, оставляя после себя неловкую тишину.
Тао Пэйцин знал: то, чему суждено было случиться, неизбежно произойдёт.
Его вызвали прямо в кабинет главного врача.
Доктор Ван, разумеется, уже был там, а на его виске красовался небольшой пластырь. Заведующий сидел за рабочим столом с мрачным лицом. Увидев входящего Тао Пэйцина, он посмотрел на него со сложным чувством, в котором читались беспомощность и упрёк.
На столе валялся грубо брошенный Доктором Ваном чистый бланк медицинского освидетельствования.
— Вы должны дать мне внятное объяснение, — скрестив руки на груди, холодно произнёс Доктор Ван, глядя на главврача с нажимом в голосе.
Заведующий вздохнул и перевёл полный затруднения взгляд на Тао Пэйцина:
— Сяо Тао, давай мы разберёмся со всем здесь.
Он хотел замять скандал, но по поведению Доктора Вана было очевидно, что тот не собирается отступать.
В конце концов, дело приняло громкий оборот. Раз Янь Нин устроил драку в коридоре среди бела дня на глазах у всех, утаить это было невозможно, и главврач больше не мог делать вид, будто ничего не произошло.
Тао Пэйцин сунул руки в карманы брюк и спокойно, без тени эмоций ответил:
— Кто вас ударил, с того и спрашивайте. В коридоре есть камеры видеонаблюдения, мне помочь вам вызвать полицию?
Тао Пэйцин перевёл стрелки обратно на него.
Доктор Ван ожидаемо взбесился. Резко хлопнув ладонью по столу, он вскочил на ноги, чуть ли не тыча пальцем прямо в лицо Тао Пэйцину:
— Думаешь, я не знаю, что вы заодно?!
Тао Пэйцин по-прежнему держал руки в карманах и лишь пожал плечами, переспросив:
— Кто?
Такое непробиваемое спокойствие Тао Пэйцина окончательно вывело его из себя:
— Ты тут притворяешься, да? О том, что вчера вечером творилось у тебя дома, уже вся больница знает!
Он бросился вперёд и вцепился в воротник свитера Тао Пэйцина с такой силой, что горловина перекосилась, полностью обнажив свежие следы на коже.
Удивлённый возглас заведующего, перекошенное от гнева лицо Доктора Вана, удушающее ощущение тесноты у воротника и давящая атмосфера неловкости и чужих оценивающих взглядов вокруг.
Хватит.
Тао Пэйцин оттолкнул Доктора Вана, заставляя того отступить:
— За последние годы ты столько раз скрывал врачебные ошибки, выписывал пациентам дорогие лекарства, калечил людей своей бездарной терапией — любого из этих пунктов хватит, чтобы тебя лишили медицинской лицензии.
Доктор Ван выглядел так, будто его наступили на хвост:
— Что ты мелешь?!
— Сяо Тао, такие вещи нельзя говорить сгоряча, — первым вмешался главврач. Если бы проделки Доктора Вана всплыли наружу, у него самого начались бы крупные неприятности.
Впрочем, они все были одним поля ягодой.
— Ты же устраиваешь всю эту возню только ради места заведующего отделением, верно? — усмехнулся Тао Пэйцин, снимая с груди бейдж и кладя его на стол главврача. — С меня хватит. Позже я занесу заявление об уходе.
Сказав это, Тао Пэйцин вышел из кабинета.
Он уже и не помнил, сколько раз ходил по этому больничному коридору, но на этот раз идти по нему было невероятно легко.
— Доктор Тао, вас ждут в кабинете, — напомнила медсестра у дверей.
Тао Пэйцин понятия не имел, какая ещё головная боль ждёт его внутри. Но когда он толкнул дверь, перед ним предстала маленькая знакомая фигурка.
— Чжэнь Чжэнь? — удивился Тао Пэйцин. — Ты как здесь оказалась?
Чжэнь Чжэнь была девочкой, выжившей в страшной автокатастрофе.
Её мать погибла на месте, а отец лишился ноги. Длинный шрам у неё на спине Тао Пэйцин зашивал стежок за стежком. Всё это время она до крови прикусывала губу, а в глазах стояли слезы, но она не издала ни звука.
Больничные счета за них тогда оплатил Тао Пэйцин.
Это был лишь небольшой посильный вклад, и вскоре он почти забыл об этом случае.
Сколько было таких людей, которым он протянул руку помощи за эти годы? Он уже и не помнил. Некоторые возвращались с искренней благодарностью, другие растворялись в людском море — оставалось лишь надеяться, что они преодолели все невзгоды и начали новую жизнь.
Стесняясь, девочка сказала, что папа попросил её передать кое-какие гостинцы. Тяжёлую пластиковую бутыль из-под воды, доверху набитую домашними куриными яйцами, и целый мешок риса.
Сердце Тао Пэйцина болезненно и тепло сжалось. Он присел на корточки и потрепал её по волосам:
— Как твой папа в последнее время?
— Всё хорошо, — усердно кивнула она. — Он открыл в деревне мастерскую по ремонту и не может уехать, но передал, что обязательно навестит вас, как только освободится.
http://bllate.org/book/25840/3087978
Готово:
