Лу Сичэн даже не глянул на него, намеренно стараясь обойти стороной. Но тетя ухватила его за воротник и не отпускала, тогда Лу Сичэн просто втянул обе руки внутрь одежды, применив великое искусство сброса кобры, согнул ноги в коленях, увернулся и ловко выскользнул из собственной оболочки.
Тетя, оставшись стоять на месте с голой пуховой курткой в руках, какое-то время ошарашенно смотрела на нее, а потом выругалась: — …Мелкий паршивец.
— Понял-понял-понял. — Лу Сичэн помчался быстрее кролика и прямиком направился в свою комнату. — Никуда не пойду, слушаюсь и повинуюсь.
— …Этот маленький ублюдок. — Проводив взглядом его спину, тетя с улыбкой сквозь слезы аккуратно сложала пуховик Лу Сичэна и перебросила его через руку. — Целыми днями носится как черепаха, так тебе и надо, что девушку найти не можешь!
Лу Сичэн уже давным-давно скрылся.
Стоило тете закончить ругань, как она тут же вспомнила, что рядом стоит посторонний человек — Линь Чунъюй, и ей стало неловко так быстро обнажать свою истинную натуру. Ее лицо переменилось быстрее, чем переворачиваются страницы книги, и она приветливо произнесла: — Извини, что выставила себя в таком смешном свете, Чунъюй.
Линь Чунъюй отвел взгляд и вежливым жестом дал понять, что ей не стоит брать это в голову: — Ничего страшного.
Желая сблизиться с назначенным ею будущим зятем, тетя принялась поддерживать разговор на отвлеченные темы: — И куда только эта девчонка Чэнь Сяо запропастилась? Оба ребенка — одно лицо. Ну что, Чунъюй, как вы с ней общаетесь в последнее время?
Дежурные фразы Линь Чунъюя всегда состояли из одних и тех же двух слов, вне зависимости от того, к кому они обращались: — Всё хорошо.
Тетя расцвела улыбкой, и чем больше она на него смотрела, тем сильнее он ей нравился: — Твоя мама в последнее время тоже хорошо себя чувствует?
Мать Линь Чунъюя была чрезвычайно известной в своей сфере скрипачкой, а после выхода на пенсию открыла художественную студию, благозвучно называя это облагораживанием чувств и воспитанием характера. Тетя была ее прямой ученицей, и как-то раз во время непринужденной беседы они поделились друг с другом тревогами о собственных детях. Сопоставив информацию, обе стороны с удивлением осознали, что их дети ровесники — просто дар небес. В тот же самый день, вернувшись домой, каждая из них принудила свое чадо обменяться контактами, они начали действовать сообща, чтобы устроить эту встречу вслепую, и страстно желали сразу после Нового года закатить пышную свадьбу и узаконить их отношения.
Уж если родители всерьез решат завести разговор о женитьбе, они пустят в ход и мягкость, и жесткость, шантажируя и искушая, пуская в дело все восемнадцать видов боевых искусств, накопленных за долгие годы. Непонятно только, откуда у них такая навязчивая идея, будто без выполнения этого жизненного норматива невозможно спокойно уйти в мир иной.
Чэнь Сяо участвовала в этом исключительно по принуждению, Линь Чунъюй, возможно, тоже испытывал определенные трудности, но так или иначе, оба они делали это не по собственной воле. Тем не менее, отвечая на расспросы старших, воспитание Линь Чунъюя не позволяло ему выказывать раздражение, и он ответил: — Она в порядке, благодарю за беспокойство.
— Мы с твоей мамой очень близки, и как же здорово, когда семьи знают друг друга с самого детства. Раз вы с Сяо-Сяо ладите, тетя может быть спокойна. Эта малышка порой просто упряма на словах, а сердцем мягка, во всем остальном она прекрасна. Вы побольше пообщаетесь друг с другом и сами всё поймете. — Тетя волновалась, а потому еще больше подливала масла в огонь: — По-моему, лучше всего было бы уладить все дела сразу после Нового года!
Линь Чунъюю было неудобно резко возражать: — Как скажете.
Тетя внезапно умолкла: в безупречно вежливых словах Линь Чунъюя она уловила уклончивый тон. Все ее боевые искусства оказались бессильны найти хоть какую-то лазейку, и у нее не было ни малейшей возможности вытянуть хоть слово искренности из уст этого профессора Линя. Поразмыслив немного и глядя на него, она тихо вздохнула и произнесла: — Ох, и досталось же тебе. Взял да приехал сюда отдохнуть и в итоге занемог.
Выражение лица Линь Чунъюя оставалось привычным, и он лишь наполовину успел произнести слово «нет», как вдруг заметил, что тетя протянула руку и коснулась его лба.
В отличие от своей высокой дочери, она была миниатюрной и хрупкой южной женщиной. Линь Чунъюй же уродился высоким, и чтобы дотронуться до его лба, тете пришлось встать на цыпочки и вытянуть руки. Линь Чунъюй на мгновение замер, затем слегка наклонил голову и согнул спину, чтобы ей было удобнее проверить его температуру.
Теплая ладонь коснулась и тут же отстранилась, подушечки пальцев были покрыты легкими мозолями — точь-в-точь руки любой матери на свете. Опустив глаза, Линь Чунъюй ничего не сказал, а тетя, убрав руку, забормотала: — Жара спала, и слава богу.
Ресницы Линь Чунъюя были опущены: — Благодарю за заботу.
Прижимая к груди пуховик Лу Сичэна, тетя повернула голову и взглянула на падающий за окном сплошной пеленой снег: — Тетя спокойна, пока вы двое хотите нормально разговаривать друг с другом. Если что-то не так — спокойно обсуждайте. А эта малышка… если бы она хоть чуть-чуть захотела поговорить со мной по душам…
Линь Чунъюй молча слушал, ожидая случая произнести еще пару подобающих успокаивающих слов. Тетя вдруг тихонько засмеялась, в уголках ее глаз залегли лучики тончайших морщинок, и она промолвила: — Я-то думала, что заболеет Сяо-Сяо, никак не ожидала, что этот сорванец до сих пор бегает и прыгает. Хорошо еще, что захватила с собой жаропонижающее, как раз пригодилось.
Похожее на маску выражение лица Линь Чунъюя слегка изменилось, приобретя ту живость, что подобает обычному человеку. Он тихо спросил: — Он часто болеет?
Тетя вздохнула: — Каждую зиму слегает с болезнью. Ах, Сяо-Сяо, бедняжка.
Она бессознательно погладила пуховик Лу Сичэна, и ее мысли унеслись далеко-далеко: — В тот раз стоял точно такой же сильный снег. Его собственная мать выбросила на улицу, оставив голышом зарытым в сугроб. Когда я нашла его, в нем едва теплилась жизнь. Такой крошечный, прямо как котенок…
За окном кружились хлопья снега, беспорядочно и легко опускаясь на землю. Задумчиво глядя на них и поглаживая пуховик Лу Сичэна, тетя пробормотала: — Эти двое детей… настанет день, когда нас, взрослых, не станет, и каждый из них останется совсем один, без какой-либо поддержки, и в трудную минуту даже некому будет принять решение за них. Разве можно жить не вступая в брак?
Глава 8. ЧунъюйКрупный снег бесшумно таял на земле, устилая её безмолвной белизной. Линь Чунъюй стоял у окна, его подтянутая фигура почти сливалась с ночным мраком, а стекло панорамного окна отражало его отрешенное выражение лица, когда он, опустив веки, смотрел на темный силуэт внизу.
Лу Сичэн был себе на уме: воспользовавшись тем, что его тетушка потеряла бдительность, он тайком выскользнул из дома, накинул пуховик и снова стал молодцом — судя по всему, он твёрдо решил отправиться на улицу и натворить дел. Линь Чунъюй проводил его взглядом, пока тот не затерялся вдали, сохраняя на лице спокойное выражение, а затем взял в пальцы край занавески и задернул её, чтобы не видеть лишнего.
Семнадцатилетний Лу Сичэн и тот Лу Сичэн, которого он знал теперь, были двумя полными противоположностями. В те времена тот был искренним, прямолинейным, наивным, с горячим и простым сердцем. Однажды ночью он не пойми как раздобыл адрес Линь Чунъюя и заявился под его окно с букетом роз, объявив себя Ромео и спрашивая, дома ли Джульетта и не согласится ли она сбежать с ним.
Линь Чунъюй никогда не желал тратить на него время, и его прекрасное воспитание с терпением уже почти иссякли. Солгав, что занят по работе, он попросил юношу уйти.
За окном действительно воцарилась тишина. Лу Сичэн прекрасно знал меру в своих ухаживаниях: он пылал страстью, но боялся вызвать у Линь Чунъюя раздражение. Хотя он появлялся часто, стоило ему заметить, что терпение Линь Чунъюя подходит к концу, как он благоразумно удалялся. В ту ночь Линь Чунъюй думал, что тот отправился домой, но кто же знал, что ранним утром, открыв дверь, он обнаружит Лу Сичэна, который спал на ступеньках у его порога, прижимая к груди тот самый букет свежих, источающих влагу роз. На еще по-детски нежном лице залег красный след, глаза были крепко зажмурены, в уголках губ играла улыбка, и от него так и везло бурной юношеской энергией.
Он говорил, что те люди называли красные розы пошлыми, что они совсем ему не подходят и уговаривали сменить цветы. Но мне кажется, что в розах нет ничего плохого, они прекрасны и горды, а еще лучше всего отражают мое сердце.
Он говорил, что дорогой глава Линь, красные розы подходят вам больше всего.
Разумеется, в конце концов тот букет красных роз тоже отправился в мусорный бак. В какой именно куче мусора он увял, Линь Чунъюй не знал и не заботился об этом.
Всего лишь ребенок, думал он. Искренность какого-то ребенка.
Переменчивая, быстротечная.
Стоявший на тумбочке телефон дважды вибрировал — механически, словно выполняя служебную обязанность. Линь Чунъюй знал, от кого пришло сообщение, и знал его содержание. Он отошел от окна и при помощи слабого ночника взял телефон. В графе отправителя значилось мама. Она спрашивала, как прошел его день и есть ли успехи в общении с Чэнь Сяо.
Линь Чунъюй ответил: все хорошо.
Стоило этому сообщению уйти, как с той стороны неожиданно прилетел ответ. Ему сообщали, что сегодня заходил дедушка, справлялся о его делах и выражал надежду, что в следующем году он наконец завяжет семью.
Мертвенно-бледное свечение электронного экрана осветило подбородок Линь Чунъюя. Его лицо осталось бесстрастным, он давно к этому привык. Коротко ответив одним словом: хорошо.
Его воспитание было строгим, а правила — многочисленными. Жизнь текла по порядку, в рамках строгой самодисциплины и соблюдения приличий, не допуская ни малейшего шага в сторону. Имя Линь Чунъюй было дано ему в честь деда: иероглиф «чун» указывал на поколение в роду, а «юй» изначально означал кисть для письма и в имени символизировал выдающийся талант и глубокие познания.
Первоначально это была кисть, да и по форме она напоминала её. Вертикальная черта вытягивалась в кончик пера, а сверху её ограничивали пять правил, от которых нельзя было отступить ни на шаг.
Прекрасное имя, ничем не отличающееся от него самого.
Нажав на выключатель, он погасил ночник, и в комнате погрузилась в темноту. Линь Чунъюй снял верхнюю одежду и, по своему обыкновению, аккуратно повесил её. Среди ночи он беспричинно проснулся, услышав за окном шуршание падающего снега, похожее на нежный шепот влюбленных.
Он спокойно уставился на потолок и больше не смог уснуть. Недолго думая, он накинул верхнюю одежду и спустился вниз, желая взять выпивки в небольшом торговом автомате в гостиной. Из-за привычек, заложенных с детства, он привычно ступал легко, оставляя на деревянном полу лишь едва слышный шорох, словно бесшумная большая кошка. Вот только стоило ему ступить на лестницу, как он внезапно замер.
Полы с подогревом в доме работали на славу, температура достигала двадцати-тридцати градусов. Лу Сичэн сидел босиком, бросив пуховик на пол, а на его верхней одежде была лишь одна мешковатая трикотажная кофта — лучше бы он ничего не надевал, так как ворот был настолько широким, что его можно было стянуть одной рукой, обнажая половину плеча.
Приняв развязный вид, он полулежал, наклонив голову, на диване. Одна его нога свисала вниз, штанина была скомкана и задрана, обнажая стройные линии голени и тонкие щиколотки. На столе в беспорядке громоздилось множество бутылок из-под алкоголя, создавая впечатление, что этот человек предавался здесь беспутному пьянству уже долгое время.
Услышав звук, Лу Сичэн слегка повернул голову, и, заметив Линь Чунъюя, удивленно приподнял брови. На его лице читалось явное опьянение, и он с улыбкой поприветствовал его:
— Добрый вечер, профессор.
Линь Чунъюй почему-то остался стоять на месте, не двигаясь, а его выражение лица растворилось в ночной темноте. Лу Сичэн хмыкнул, не став больше ломать голову над тем, почему этот неуловимый Линь Чунъюй снова появился здесь посреди ночи, и прямо из горла сделал глоток спиртного.
В гостиной стояла такая тишина, что было отчетливо слышно дыхание Лу Сичэна и плескание жидкости в стеклянной бутылке в его руке. Линь Чунъюй прошел мимо него, не останавливаясь. Лу Сичэн, проследив за его траекторией взглядом, подпер голову рукой и спросил:
— Идешь за выпивкой?
Линь Чунъюй не ответил.
Лу Сичэн продолжил:
— Выпивка у них тут довольно разнообразная, правда, на что-то совсем элитное рассчитывать не стоит. Глава Линь, разве вы привыкли к такому?
Линь Чунъюй молчал. Лу Сичэн снова получил холодный прием, но ему было абсолютно всё равно. Алкоголь, судя по всему, ударил ему в голову, и в эту ночь он был особенно разговорчив. Его вязкий голос, рождавшийся на самом кончике языка, источал обжигающее, пьянящее тепло:
— Профессор, я же с вами разговариваю, почему вы меня игнорируете?
Линь Чунъюй с грохотом захлопнул стеклянную дверцу и холодно бросил:
— Лу Сичэн, не смей распускать передо мной свои дешевые штучки, которые ты применяешь на остальных.
http://bllate.org/book/25839/3087890
Готово:
