Цзянь Сяошуай не успел и слова сказать, как дверь палаты резко распахнулась.
Внутрь ворвался заросший щетиной мужчина с покрасневшими глазами и, дрожащими руками пытаясь дотронуться до него, бросился вперед.
У Совэй настороженно отпрянул назад:
— Ты еще кто?
Голос мужчины звучал хрипло и надломленно:
— Я Чи Чэн… твой парень.
У Совэй в шоке вытаращил глаза:
— Невозможно! Я, мать твою, натурал!
Потерявший память парень не знал, что змея, которую держал Чи Чэн, вышла из-под контроля и ранила его, а сам Чи Чэн уже трое суток без сна и отдыха дежурил под дверью операционной.
В этот момент сердце Чи Чэна было вдребезги растоптано брошенной со словами «натурал» фразой.
Запах антисептиков настойчиво проникал в ноздри, неся с собой холодную, отталкивающую терпкость. Веки казались тяжелыми, словно смазанными клеем, и У Совэй приложил немало усилий, чтобы приоткрыть их лишь на узкую щелочку. Белизна. Ослепительно-белый цвет. Расплывчатые цветные пятна качались, постепенно собираясь в бледно-белый свет лампы на потолке и белую краску на стенах.
Боль. Это была не острая боль, а глухая, источающаяся из самых глубин костей и из-под кожи тупая боль, охватившая все тело, особенно грудь и ребра. Ощущение того, что их туго стянули и сжали, еще не до конца рассеялось, и каждый вдох сопровождался затяжным, стесненным мучением. Горло пересохло до зуда, он попытался сглотнуть, но это вызвало лишь обжигающий, невыносимый дискомфорт и неудержимый, удушливый кашель. Кашель отозвался в травмированном месте, от боли у него потемнело в глазах, и он с шипением втянул воздух.
— Дабао! Ты очнулся? Не двигайся!
Какое-то лицо резко приблизилось, загородив ту самую ослепительно-белую полосу потолка. Рассеянный взгляд У Совэй с трудом сфокусировался. Знакомые брови и глаза, в которых таилась привычная доля насмешки, сейчас были переполнены ничем не прикрытым напряжением и тревогой.
— …Сяошуай? — голос У Совэя звучал так хрипло, будто наждачной бумагой по дереву провели, он даже сам испугался.
Цзянь Сяошуай явно вздохнул с облегчением, его напряженные плечи немного опустились, но брови по-прежнему были сдвинуты:
— Предки мои, ты наконец-то открыл глаза. Ты знаешь, как напугал до смерти?
Он протянул руку, словно собираясь коснуться лба У Совэя, но, испугавшись сделать ему больно, на полпути передумал и просто дернул край одеяла.
— Как себя чувствуешь? Где-то болит по-особенному? Ребра все еще ноют?
У Совэй не ответил, лишь растерянно моргнул, невидящим взглядом скользнул по Цзянь Сяошуай и перевел его на незнакомую больничную палату.
— Я… — он облизал пересохшие губы, пытаясь выудить из хаоса в голове хоть какие-то обрывки образов.
Темнота, ледяное и скользкое ощущение, плотно оплетающее тело, отчаяние невозможности вздохнуть… Он резко вздрогнул, его зрачки сузились.
— Змея… — неосознанно выговорил он, и в его голосе прозвучала незаметная даже для него самого дрожжащая нотка страха. — Какая огромная… желтая…
Обрывки воспоминаний накатили вместе с леденящим рыбным запахом, его лицо побледнело еще сильнее, и он инстинктивно попытался поднять руку, чтобы защитить шею, но это потревожило капельницу и медицинские датчики на теле.
Лицо Цзянь Сяошуай слегка изменилось, он тут же прижал его неповрежденную руку:
— Не думай о глупостях! Все уже позади, все в порядке!
Он быстро бросил взгляд на плотно закрытую дверь палаты, понизил голос и заговорил очень быстро:
— Большой Желтый Дракон тебя потрепал, ты без сознания пробыл несколько дней. Врачи говорят — трещина в ребрах и ушиб мягких тканей, к счастью, внутренние органы не задеты.
— Большой Желтый Дракон?.. — повторил У Совэй, и голова заболела еще сильнее, виски запульсировали.
Это ощущение удушающего ужаса было настолько реальным, что дело явно не ограничивалось «простым обвитием». Но более конкретные детали: откуда взялась змея и как она умудрилась обвиться вокруг него — словно скрывались за пеленой густого тумана, разглядеть который было невозможно. Он оставил попытки докопаться до истины, и его спутанные мысли вернулись к настоящему.
— Ты все это время был здесь?
— Конечно, несу вахту у твоего постельного койко-места.
Цзянь Сяошуай постарался придать голосу как можно более легкий оттенок, но его взгляд помимо воли снова скользнул к двери, выдавая едва уловимую тревогу и беспокойство.
— Пить хочешь? Есть? Хотя сейчас тебе разрешено только сделать пару глотков воды, прийти в себя.
У Совэй кивнул, и его взгляд машинально тоже устремился на дверь. В груди вновь заворочалось то самое пустое ощущение, сопровождаемое легким налетом необъяснимой, беспричинной паники. Казалось… чего-то очень важного не хватает. Чего же?
И в этот самый момент —
Бах!
Дверь палаты с силой распахнулась и с грохотом ударилась о стену, издав оглушительный звук. Высокая фигура ворвалась внутрь, принеся с собой уличный холод и еще более густую, тяжелую атмосферу разрушения, словно принесенную с самого края преисподней.
Вошедший сделал поспешный, шаткий шаг и едва ли не рухнул на больничную койку.
— Вэй-вэй, ты очнулся? Где-то болит? Тебе плохо?
У Совэй застал врасплох этот внезапный шум, от неожиданности его всего затрясло, а в месте перелома ребер кольнула острая боль, заставившая его тут же глухо застонать и покрыться холодным потом. Он инстинктивно поднял глаза: против света удавалось различить лишь тяжело вздымающийся силуэт черной тени.
Мужчина был очень высоким, он почти полностью загораживал свет, падающий из дверного проема, погружая У Совэя в густую тень. Его волосы были взъерошены и сальны, несколько прядей свисали на покрасневшие от лопнувших сосудов уголки глаз, подбородок и щеки заросли черной густой щетиной, глазницы пугающе запали, пересохшие губы покрылись белыми корочками, а кое-где даже сочилась кровь. Помятая одежда, казалось, не снималась уже целую вечность, от нее разило сильным запахом табака, пота, антисептиков и еще чем-то… неописуемо холодным, напоминающим логово хладнокровного зверя.
Больше всего У Совэя испугал его взгляд. Мужчина впился глазами в его лицо, и в этом взгляде бурлило слишком много вещей, которых У Совэй не понимал: безумная радость, страх, всепоглощающее раскаяние, въевшаяся в самые кости усталость и нечто вроде навязчивого, отчаянного моления человека, который чудом обрел утраченное, но балансирует на грани того, чтобы снова всё потерять.
Этот взгляд обладал такой пронзительной силой и был настолько агрессивным, что У Совэй мгновенно ощутил крайний дискомфорт и опасность. Он тут же напрягся всем телом и, несмотря на боль в ребрах, упрямо отпрянул назад, прижавшись спиной к холодному изголовью кровати. Вся его поза выражала настороженность и отторжение, и он хрипло бросил:
— Ты еще кто такой?! Кто тебя сюда пустил?!
Фигура мужчины едва заметно качнулась, словно этот резкий вопрос и абсолютно чужой взгляд выбили у него из-под ног последнюю опору. Он не сводил глаз с У Совэя, и тот самый слабый огонек, что только что вспыхнул в его красноватых глазах, на глазах угасал и раскалывался от явного отвращения и отчуждения во взгляде У Совэя.
Он приоткрыл рот, его кадык судорожно задвигался вверх-вниз, будто он пытался сглотнуть что-то застрявшее в груди. Долгое время он не мог вымолвить ни слова, и лишь спустя вечность из его пересохшего, похожего на трущуюся наждачную бумагу горла вырвались несколько обрывчатых звуков, наполненных нескрываемой дрожью:
— …Дабао, это я.
Он протянул руку — ту самую с четко очерченными костяшками, сейчас покрытую мелкими ссадинами и грязью, — его пальцы неконтролируемо и сильно дрожали, желая коснуться бледной щеки У Совэя, но в самый последний момент, прямо перед тем, как соприкоснуться с кожей, под влиянием еще более резкого движения парня назад они замерли на весу.
— Я… Чи Чэн. Ты… не помнишь меня??
Чи Чэн?
Это имя, словно брошенный в омут камень, не вызвало ни единой знакомой ряби в пустой памяти У Совэя — раздался лишь холодный, пустой эхо-гул.
Не знает! Никаких воспоминаний!
Он смотрел на замершую в воздухе, слегка дрожащую руку мужчины, на которой виднелись непонятные ему мелкие шрамы и грязь, что придавало ему еще больше необъяснимого, тревожного мрака.
Брови У Совэя сошлись на переносице, он с отвращением отвернулся, полностью избегая этой руки и обжигающего взгляда собеседника. Его тон был холодным и жестким, в нем сквозило свойственное раненому раздражение и гнев от того, что его личные границы нарушили:
— Чи Чэн? Я тебя не знаю! Держись от меня подальше! Сяошуай, какого черта здесь происходит?!
«Не знаю!»
Эта фраза, словно раскаленный докрасна, заржавевший тупой нож, вонзилась прямо в и без того превратившееся в кровавое месиво сердце Чи Чэна и принялась там безжалостно ворочаться.
Последние признаки живого человека на его лице мгновенно испарились, оно стало бледным, как стены больничной палаты. Протянутая рука судорожно дернулась и бессильно упала вниз, кончики пальцев скользнули по холодному металлическому пруту кровати, вызвав мелкую, но отчетливую дрожь.
Он часто и тяжело дышал, словно в его легких зияла огромная дыра и он никак не мог вдохнуть достаточно воздуха. Три дня и три ночи без сна и отдыха, изнурительные муки на грани нервного срыва под дверью операционной, вся сила его воли — все рухнуло перед лицом этого кристально чистого «не знаю» и нескрываемого отторжения со стороны У Совэя.
Словно тонущий человек, который прекрасно понимает, что спасительное брёвнышко сломано, он все равно цеплялся за него последней капелькой сил.
Он в упор смотрел на отвернувшийся профиль У Совэя — тот самый профиль, который бесчисленное количество раз одаривал его живыми эмоциями и который он столько раз целовал, — сейчас на нем застыли лишь холодные линии.
Он подался вперед на полшага, его голос безнадежно дрожал, каждое слово словно выдавливалось из разорванной груди с отчаянной, граничащей с безумием уверенностью:
— Я твой парень… У Совэй, присмотрись хорошенько! Я Чи Чэн! Твой парень! Твой…
— Да заткнись ты, мать твою!
У Совэй резко повернул голову обратно, но от слишком резкого движения у него перед глазами снова потемнело, однако шок и бушующая ярость перевесили всё остальное.
Он чувствовал себя так, будто услышал самую нелепую и отвратительную шутку в мире, его глаза округлились, до предела заполнившись неверием и бешеным гневом от грубейшего вторжения:
— Парень?! Какого хрена ты несешь! Ты вообще кто такой, черт побери? Свихнулся, что ли?! Я натурал! Самый что ни на есть натурал, до мозга костей! Из какой психушки ты сбежал? Вякнешь еще хоть слово — я полицию вызову!
Каждое слово, словно закаленные в ледяной воде стальные гвозди, с насквозь пропитанным унижением клеймом «натурал», вонзалось прямо в сердце Чи Чэна, пробивая насквозь последние остатки его шатающейся решимости.
Самый настоящий натурал! Псих!! Полиция!!!
Последнее подобие выражений на лице Чи Чэна застыло, а затем стало трескаться и осыпаться дюйм за дюймом, обнажая абсолютную, мертвенную серость. Тот крошечный, безумно трепещущий огонек в его глазах наконец окончательно погас, оставив после себя лишь бездонную, ледяную тьму и пустоту.
http://bllate.org/book/25799/3083922
Готово:
