Мэн И думал о том, как заново перекопать полосу красного батата во дворе А Юня, а когда А Юнь выспится — подлатать ему крышу.
Неважно, что отец не любит, а мать не жалует, — о своей «невесте» он позаботится сам.
***
Закончив с побегами батата, Мэн И пустился в обратный путь без единой остановки. Взвалив на плечи пять длинных досок, зажав под левой рукой пилу, он постучал в дверь А Юня.
А Юнь, увидев его синяки под глазами — словно бедолагу знатно избили, — испуганно ахнул:
— Брат, что с тобой? Ты с кем-то подрался?
Мэн И прислонил доски к стене, смахнул со лба капли пота и с усмешкой ответил:
— Нет, я всю ночь не спал — перекапывал у тебя грядки с бататом.
А Юнь на мгновение замер и переспросил:
— Не спал всю ночь? Что случилось?
— Ничего не случилось, просто скучал по тебе, вот и не мог уснуть. — На лице Мэн И играла лукавая ухмылка. Он подложил под доску табурет, придавил её ногой и принялся усердно пилить дерево. — Сегодня выдался свободный день, давай-ка починю тебе крышу.
А Юнь залился краской от этих слов «скучал по тебе» и тихо произнес:
— Я пока заведу тесто на лепешки с зеленым луком, поешь — и примешься за работу.
— Угу. — Мэн И бросил дела и хвостиком последовал за А Юнем на кухню.
А Юнь добавил в муку немного горячей воды, собираясь замесить тесто на кипятке — чтобы вышло мягким и упругим. Дав ему отдохнуть, он скатал его в колбаску, нарезал на кусочки, раскатал и скрутил круглые лепешки.
Глядя на то, как по-домашнему тот хлопочет, Мэн И не удержался: обхватил со спины за тонкую талию, уткнулся носом в ямочку на шейке, отчего А Юнь закрутился на месте, пытаясь ускользнуть.
— Щекотно…
— От тебя так вкусно пахнет… — Мэн И глубоко вдохнул этот пьянящий, позабытый аромат, и сердце его забилось в груди. — Чем это ты надушился?
— Н-нет… ничем я не душился… — Обжигающее дыхание опалило кожу, и сердце А Юня едва не выпрыгнуло наружу.
— Вот разбогатею, обязательно куплю тебе душистого мыла. — Широкая ладонь с узловатыми пальцами накрыла изящные пальцы А Юня, помогая разминать тесто с нужным нажимом.
А Юнь чувствовал себя так, будто захмелел, и ноги едва держали его.
Он никогда в жизни не пользовался душистым мылом, но думал про себя, что всё, купленное Мэн И, наверняка пахнет лучше всего на свете.
Долгий-долгий завтрак.
На двоих они умяли четыре луковые лепешки с солеными полосками овощей и пять пиал пшенной каши.
Покончив с едой, Мэн И сдвинул восьмигранный стол в восточную сторону, водрузил на него стул, взобрался наверх и примерил доски. Сделав замеры, он отпилил лишнее, согнулся в три погибели и принялся вбивать дерево между двумя балками. От каждого удара молотка из камышовой крыши вниз сыпалась серая пыль.
На голове у А Юня красовался рваный мешок из-под мочевины, рукава покрылись толстым слоем пыли — что уж говорить о самом Мэн И.
Провозившись добрую половину дня, Мэн И с ног до головы перепачкался в земле, одежда насквозь промокла от пота — стоило снять её, как с ткани сорвался целый ручей влаги. Вытирая торс, он то и дело принимался позировать, хвастаясь кубиками пресса.
А Юнь от смущения покраснел, словно спелое яблоко, отвернулся, а сердце его продолжало колотиться как безумное.
Мэн И намеренно дразнил его: то просил помочь вытереть пот, то подать сухую одежду, то вдруг принимался жаловаться, что в глаз попала пыринка, и требовал, чтобы А Юнь подул.
Не зная, как избавиться от этого проказника, А Юнь поднялся на цыпочки и, едва приоткрыв пальцами его веки, услышал раскатистый смех. Мгновенно сообразив, что его провели, он вспыхнул от досады и принялся колотить Мэн И в грудь.
Эти легкие, шутливые удары пришлись прямо по сердцу Мэн И, и он тут же заключил растерянного юношу в объятия, хрипло прошептав:
— Позволь мне обнять тебя еще чуть-чуть.
— Большой вредина… — А Юнь глубоко зарылся лицом в его грудь, не смея поднять глаз.
Мэн И бережно обхватил ладонями это зардевшееся от стыда лицо и легонько коснулся губами лба.
Он чувствовал: сердце А Юня уже не было прежним — таким неприступным, оно больше не сопротивлялось и не томилось в муках.
Он делал шаг навстречу.
— А Юнь, больше ты мне не брататься. — Настал подходящий момент, чтобы завести этот разговор.
— Угу. — Вспомнив проклятия, брошенные матерью в тот день, А Юнь с болью закрыл глаза.
Боясь, что тот надумает лишнего, Мэн И спешно утешил его:
— Знахарка сказала, что у моего отца с тобой судьбы не сходятся, он тебя подавляет…
Хотя на самом деле всё было лишь потому, что мать оказалась против.
А Юнь опустил голову, и глаза его покраснели. На фоне чужой доброты жестокость близких людей казалась особенно ядовитой.
Зачем мать так с ним поступает? Он никак не мог взять в толк.
Он еще сильнее прижался к груди Мэн И, глядя влажными глазами, похожий на потерявшего кров котенка.
Мэн И погладил выпирающие лопатки А Юня и дал себе молчаливый зарок: он изо всех сил постарается заработать побольше, чтобы откормить своего мальчика.
На самом деле в последнее время Мэн И тайком подрабатывал на стройке плит в уездном городе.
В его обязанности входило засыпать в бетономешалку щебень, песок и цемент в нужных пропорциях. На каждую лопату приходилось сгибать спину.
Работа была тяжелой, изнурительной. За целый день он делал по несколько тысяч взмахов, и к вечеру ни руки, ни поясница уже не казались своими.
Хозяин поначалу и вовсе не собирался брать временных рабочих, но у одного из постоянных строителей жена легла на операцию, и Мэн И подвернулся удачный шанс. Когда в артели не хватало людей, его звали охотно.
И подработка выдалась на славу: платили по пятнадцать юаней в день, а в полдень еще и кормили сытным общим обедом.
Он был доволен. Заработав денег, он сможет покупать А Юню витамины.
От этих мыслей у него прибавилось сил, и велосипед под ним заскользил так быстро, что казалось, будто колеса сейчас задымиться от трения.
Вообще-то до уездного города ходил автобус — поездка стоила два юаня, туда и обратно выходило четыре. Но Мэн И жалел денег, полагая, что сэкономленное лучше потратить на вкусности для А Юня.
Обычно он выезжал из дома ровно в шесть утра, два часа крутил педали до завода, а после смены добирался обратно еще два с половиной часа.
Приведя себя в порядок и переодевшись в чистое, он как раз успевал к ужину в гости к А Юню.
До страды было еще далеко, в поле забот не было. А Юнь в свободное время плел соломенные шляпы; овощи в огороде вот-вот должны были закончиться, да и сажал он их немного — на рынке за них много не выручишь.
Он думал плести побольше шляп, мелких корзинок и прочих мелочей, чтобы хоть как-то поддержать хозяйство.
А Юнь сидел во дворе, окруженный недоплетенными корзинками и шляпами, и его пальцы ловко перебирали стебли тростника. Изящная корзиночка была готова уже больше чем наполовину, приобретая отчетливые очертания.
Этому ремеслу его научил дед, он занимался им с малых лет.
Весь камыш был заранее подготовлен: его отбили каменным валиком, чтобы стал плоским, и аккуратно связали в пучки.
А Юнь то и дело поглядывал на ворота: обычно в это время Мэн И уже приходил к нему ужинать.
Сегодня он налепил пирогов с портулаком — каждый размером с кулак, и теперь они томились под крышкой в большом котле.
Портулак собирали в самые жаркие дни, сушили на крыше, а потом смешивали с крахмальной лапшой для начинки — аромат стоял просто умопомрачительный.
А Юнь рассчитывал время так, чтобы пироги подоспели как раз к возвращению Мэн И, чтобы тот мог сразу отведать их с пылу с жару.
В последнее время Мэн И вел себя странно и загадочно: днем его вечно не было видно, да и сам он заметно смуггел и осунулся.
На расспросы он не отвечал.
В конце концов А Юнь бросил попытки допытываться, решив про себя, что его дело — вкусно накормить парня и окружить заботой, а правду он узнает со временем. Лишь бы в драки больше не ввязывался. Кем бы Мэн И ни был, за исключением излишней вспыльчивости, в остальном он был просто золото.
А Юнь искренне считал, что во всем уезде не сыскать парня краше и лучше Мэн И.
В раздумьях он услышал у ворот знакомые шаги.
А Юнь стремглав бросился к выходу и едва не столкнулся с ним нос к носу.
— Ой-ой-ой, осторожнее, упадешь ведь. — Мэн И прихватил А Юня за талию и, бесстыдно прижавшись лбом, промурлыкал: — Так спешил встретить? Соскучился?
— И вовсе нет. — Чувствуя себя виноватым, А Юнь отстранил эту не в меру шуструю руку и покраснел. — Я просто… просто…
До чего же стыдно, в голову не приходило ни единой отговорки.
— Просто что? — Мэн И, видя его смущенное и робкое личико, задохнулся от нежности и едва сдерживался, чтобы не затискать его до слез. Усмехнувшись, он продолжил допытываться: — Ну же, говори, просто что?
Щеки А Юня пылали огнем, и он молниещем скрылся на кухне.
— Еда остыла, я пойду разогрею.
— А я подожду.
Мэн И ласково улыбнулся и завалился на кровать в западной комнате. Навалилась жуткая усталость, и он, сам того не заметив, прислонился к изголовью и заснул.
Он не собирался рассказывать А Юню про подработку. Тот слишком близко всё принимал к сердцу, и даже когда ему дарили какую-нибудь мелочь, неизменно ломал голову над тем, как отблагодарить. Если бы А Юнь узнал, что он надрывается на тяжелой работе ради покупки витаминов, то наверняка извёлся бы от чувства вины.
Перед каждой встречей Мэн И тщательно мылся и прихорашивался: А Юнь был чистюлей, и он ни за что не хотел пачкать его постель.
А Юнь, уединившись на кухне, подпер подбородок рукой и долго подбирал оправдание.
Если Мэн И снова спросит, он ответит, что ходил одалживать велосипедный насос. Точно, сбегал к второй бабушке на соседнюю улицу за насосом, а вовсе не поджидал Мэн И специально.
Ох, лгать он совсем не умел.
А Юнь расставил по столу большие пироги, блюдечко с толченым чесноком, полил его соевым соусом, уксусом и добавил капельку кунжутного масла. Комната наполнилась чесночным ароматом, а на маленькой плитке остывал отвар из бобов мунг — стоило подождать, пока остынет, чтобы подать к столу.
В главной комнате царила тишина. Отодвинув занавеску, А Юнь заглянул в западную половину: Мэн И спал, прислонившись к спинке кровати, его дыхание было ровным, а на уставшем лице застыла печать истоме.
На цыпочках подойдя ближе, А Юнь попытался аккуратно уложить его поудобнее, чтобы тот мог нормально выспаться. Одной рукой поддерживая за затылок, а другой за пояс, он из последних сил стал понемногу опускать его горизонтально.
Днем на заводе нос забивала цементная пыль, но стоило дотронуться до парня, как в дыхание ворвался чистый, свежий аромат, и на душе сразу стало спокойнее.
Длинная рука Мэн И описала круг и легко притянула этот источник свежести к груди, разгладив хмурые складки между бровей.
— Сначала поешь, а потом спи. — А Юнь попытался оттолкнуть его руку, крепкую словно клещи, но та не поддавалась, и ему пришлось смиренно прижаться сверху.
Щеки пылали всё сильнее, он отчетливо слышал два биения сердца: одно — мерное, мощное и ровное, а второе — паническое, испуганное, будто за ним гналась собака.
— Ав-ав-ав… — И впрямь, откуда-то со двора донесся собачий лай, заставив А Юня вздрогнуть и убедиться, что ему не послышалось.
Это пришел Дахуан.
В доме старосты было столько хлопот, что за собакой никто не следил, и проголодавшийся Дахуан частенько заглядывал перепасть чем-нибудь вкусненьким.
— Вставай же. — А Юнь легонько потряс его за плечо.
Мэн И пробормотал что-то невнятное. А Юнь наклонился ближе, чтобы расслышать, как вдруг тот резко перевернулся и придавил его к постели.
А Юнь издал сдавленный стон: казалось, будто на него рухнула целая гора, прижав намертво со всех сторон.
В ту же секунду занавеска у входа со звоном качнулась.
С ужасом воззрившись в ту сторону, А Юнь увидел собачью голову Дахуана, просунувшуюся в проем. Пес выглядел безумно голодным, в зубах он держал огромный пирог и при этом подобострастно вилял хвостом.
— Пирог! Мой пирог…
Услышав испуганный окрик А Юня, Мэн И мгновенно вскочил. Еще толком не продрав глаза, он взревел:
— Кто?! Кто там?! Да я ему лапы переломаю!
А Юнь в панике выбежал в главную комнату: на квадратном столе не осталось и следа пирогов, а лукошко пропало вместе с Дахуаном.
Вылетев во двор, он не обнаружил даже собачьего хвоста.
Мэн И проснулся окончательно и, выбежав следом, встревоженно спросил, что случилось.
http://bllate.org/book/25736/3077457
Готово:
