Внеся плату, А Юнь поднялся на второй этаж в палату, колеблясь, стоит ли заходить.
В больницах припоселковых городков медицинские возможности ограничены, и зажиточные сельчане обычно ездят лечиться во вторую больницу уездного центра. Поэтому на втором этаже было пустынно и тихо, и любой звук был слышен очень отчетливо.
А Юнь только собрался толкнуть дверь, как услышал доносившийся изнутри сердитый голос матери:
— Дядя Мэн, Тетушка Мэн, хватит говорить об этом, я не согласна признавать родство! Разве что в гробу!
А Юнь замер с рукой на дверной ручке и присел на стоявшую рядом нержавеющую скамью.
Дядя Мэн и Тетушка Мэн пришли к матери обсудить усыновление. Мать не согласна? Почему?
— Сноха, не переживай! Мы с малых лет любим А Юня, обижать его не станем. Если признаем родство, обе семьи станут одной. Потом и с женитьбой мальчика, и со всем остальным мы поможем, а ты сможешь спокойно лечиться и поменьше о чем-либо тревожиться...
Судя по всему, разговор длился уже давно, и голос Тетушки Мэн звучал слегка хрипло.
— Хм! Сладкие речи! Кто вас знает, что на уме! У А Юня и так горькая доля, он всю жизнь должен прислуживать мне. Я его родная мать, а кто-то еще хочет стать его родителями — и не надейтесь!
— Сноха, что за слова! Ребенок, конечно, и о тебе позаботится на старости лет, и проводит в последний путь. У нас у самих есть сын, нам не нужно, чтобы А Юнь за нами ухаживал. Просто жалко парня: заступиться некому, а семейка его второго дяди вечно его обижает, как ему живется...
— Он и заслуживает, чтобы его обижали! — голос матери А Юня резко взлетел, заставив стоявшего за дверью А Юня вздрогнуть. — Если бы не этот обуза, я бы давно вышла замуж! Почему он не подохнет пораньше?! Он мне должен! Они все должны мне в семье Чжан...
В палате раздался звонкий грохот, будто что-то разбилось.
А Юнь больше не мог слушать. Обомлев, он побежал к сестринскому посту, передал вещи одной из медсестер и в панике бросился прочь.
Сумерки сгустились, все вокруг стало серым и нереальным. А Юнь мчался сквозь толпу прохожих, бежал со всех ног, сам не зная зачем. На душе жгло огнем, казалось, если он перестанет бежать, от боли разорвется сердце.
Так, бегом, он добрался до дома. Мэн И как раз вливал два ведра воды в чан и, заметив его отрешенный вид, торопливо опустил ведро и бросился за ним.
— Что случилось?
Услышав голос Мэн И, А Юнь залился слезами.
— Что такое? Говори! Кто тебя обидел? — Мэн И встревожено завертелся вокруг него. — Цзяньцин? Нет, у него же нога сломана. Второй дядя или вторая тетушка? Подожди, я пойду и переломаю им ноги!
Мэн И сделал два шага к выходу, как вдруг за спиной раздался испуганный голос А Юня:
— Нет, не они!
— А кто же? Ты хочешь меня до смерти извести?! — Мэн И концом своей белой рубахи вытер ему слёзы. — Не плачь, мое сердце разрывается.
А Юнь перевел дыхание и, не желая говорить о матери, солгал:
— Я просто вспомнил, что полевые работы еще не закончены, а соломенных шляп наплел мало, вот и волнуюсь.
— Подумаешь, экая беда, пойдем со мной.
Мэн И чувствовал, что дело тут не простое, но раз А Юнь не хочет говорить, допытываться не стал и, уговаривая, вывел его из комнаты.
Во дворе четыре курицы тихо примостились в курятнике и дремали. Нежно-зеленая люффа качалась на беседке, деревянный каркас которой был заново укреплен проволокой и стянут на совесть. Небольшой огород был полит, зеленел ровными рядками. Дрова в восточном углу двора были сложены аккуратно, словно на армейском построении. Вода в чане стояла почти вровень с краями, а с ободка ведра еще капали капли. Двор был выметен до блеска...
— Ну и какие еще дела? Приказывай.
На лице Мэн И читалось выражение победителя.
— Н-нет... больше ничего, спасибо.
Не успело замереть эхо слов, как тяжелая рушистая ладонь опустилась на плечо А Юня, притягивая его ближе.
— Не говори мне спасибо, чужими делами занимаешься. Да, кстати, когда это ты рубероид на крыше постелил? Солнце жжет, как бы не испортило, — Мэн И указал на крышу.
А Юнь до смерти боялся, что кто-нибудь увидит, и, оттолкнув его, потупил взгляд и принялся объяснять:
— Постелил в те дни, когда дождь шел. Я весь в заботах огорде, вот и не успел свернуть назад.
У А Юня был старый дом, за которым давно не ухаживали: стоило пойти дождю, как внутри всё капало и протекало. Если не постелить рубероид, капать будет везде, и никаких тазов не напасешься.
Камышовый потолок на балках дома сильно потрескался, сверху постоянно сыпалась земля. Мэн И подумал, что надо бы при случае подпереть его досками.
— Я сам полезу на крышу, сейчас сверну всё и скину вниз, а ты подловишь, — сказал А Юнь.
Хотя Мэн И и обиделся на недавний толчок, он все равно загреб его обратно и властно заявил:
— Сиди смирно внизу и жди.
Между кухней и западной комнатой пролегал уузенький проход шириной в метр и длиной в два, усыпанный песком и камнями. Каждый раз, поднимаясь на крышу, А Юнь упирался ногами в обе стены и карабкался вверх по неровным каменным кладкам.
У них даже лестницы не было.
Однажды, когда А Юнь лежал с высокой температурой, мать заставила его лезть на крышу сворачивать рубероид. Спускаясь, он поскользну2лсся, упал на камни прямо виском, кровь хлестала рекой, пришлось накладывать швов пять-шесть, и до сих пор на правом виске остался тонкий шрам.
Хотя стоял вечер, на улице еще было светло. А Юнь держал в руке фонарик, подсвечивая дорогу и наказывая Мэн И беречь ноги от больших камней.
Мэн И в два счета вытащил торчащий острием вверх камень и выбросил его за пределы прохода. Про себя он подумал: попадись этот камень под висок — и поминай как звали.
— А Юнь, это не дорога для людей, я завтра тебе тут всё обустрою.
— Мать... не разрешает.
А Юнь опустил голову: когда-то он тоже хотел всё выровнять, но в ответ заработал лишь порцию материнской ругани.
— Эта дорога слишком опасна, обустраивать путь — благое дело, тетушка согласится.
Пока они разговаривали, Мэн И уже взмыл на крышу.
А Юнь подумал немного и решил, что тот прав. Наверное, у матери тогда было плохое настроение, и она просто воспользовалась случаем побранить его, а на самом деле она не против благоустройства.
Мэн И свернул рубероид и передал вниз. А Юнь подхватил его и спрятал под кровать в западной комнате.
Провозившись допоздна, они еще не ужинали. А Юнь повязал фартук и принялся готовить: одну тарелку огурцов с яйцами, другую — баклажаны с перцем.
Мэн И крутил ручку воздуходувки, задыхаясь от дыма и утирая слезы.
У А Юня был настоящий дар к огородничеству: любые овощи под его руками вырастали сочными и крепкими.
Огурцы были сладкими, перец — жгучим, а помидоры уродились даже крупнее, чем у соседей.
— Как вкусно пахнет! — у Мэн И аж слюнки потекли.
— Почти готово, — А Юнь улыбнулся ему.
Деньги на лекарства матери были собраны целиком, больше не нужно было бегать на базар продавать яйца. В корзине оставалось еще штук пять-шесть, и А Юнь разбил их в большую миску, вылив всё в котел — хотел поддержать здоровье Мэн И.
Аромат разнесся повсюду.
Закончив с жаркотой, А Юнь подлил в котел воды и бросил горсть соленых соевых бобов. Когда вода закипела, он всыпал замешенную кукурузную муку грубого помола, помешивал минут десять, а напоследок бросил пригоршню листьев батата — золотистая густая каша из бобов была готова.
Мэн И уплел за обе щеки две большие миски, покрывшись испариной.
— А Юнь, твоя каша такая вкусная, лучше, чем у моей мамы.
А Юнь улыбнулся, протянул ему влажное полотенце вытереть пот, очистил два нежно-белых стебля зеленого лука, положил их на блинчик, смазал слоем соевой пасты и завернул рулетом.
Мэн И радостно взял угощение и откусил сразу половину.
Глядя, с каким аппетитом тот ест, А Юнь тепло улыбнулся, и казалось, будто вся боль рассеялась без следа.
Мэн И тоже завернул блинчик для А Юня, щедро наложив внутрь яичницы — так много, что тесто насквозь пропиталось начинкой.
А Юнь ни в какую не соглашался. Это же гостевое угощение, как он может сам такое есть.
Мэн И тут же насупился:
— Не будешь есть — я уйду! У меня кожа толстая, что ни съешь — всё сгодится. А тебе нужно питаться хорошо, набрать вес, чтобы силы были.
У А Юня защипало в носу, а в глазах закружились слезы. Непонятно почему, но в этот момент он вспомнил слова Тетушки Мэн, сказанные ей на кухне.
Эх, будь он девочкой...
Поужинав, Мэн И и не думал уходить: он то и дело затевал шутливые разговоры, не давая А Юню покоя. А Юню было неудобно выгонять гостя, поэтому ему оставалось лишь раз за разом заваривать чай.
Когда два больших термоса опустели, наступила глубокая ночь, и только тогда Мэн И собрался домой. От крепкого чая сон как рукой сняло, и Мэн И никак не мог уснуть, раздумывая, почему же А Юнь был так невесел.
Так ничего и не придумав, он лишь вспомнил, что захотелось в туалет.
Пользоваться ночной утварью в доме он не хотел, поэтому в лунном свете несколько раз сбегал до нужника.
— Отец, ты говоришь, мать А Юня против того, чтобы признавать родство, как же нам теперь сказать об этом мальчику?
Мэн И полусонно подтягивал штаны, но стоило ему услышать имя А Юня, как сон мгновенно слетел с него. Он на цыпочках подкрался к стене и присел на корточки.
Не согласна? Но ведь это радость какая!
Ему так и хотелось полететь к дому А Юня и сообщить эту новость. Но подумав, что А Юнь уже спит, решил отложить до утра.
Кровать скрипнула дважды — кто-то ворочался во сне.
— Это дело и наша вина, слишком уж мы спешили. Надо было сперва с его матерью договориться, а уж потом А Юню говорить.
Мать вздохнула:
— Кто бы знал, что матушка А Юня упрется. По мне так эта женщина чересчур жестока, разве можно сыну смерти желать...
Услышав это, Мэн И едва не захлебнулся от жалости. Он ломал голову над тем, как же преподнести это А Юню и что отвечать, если тот спросит, почему его мать против.
Ворочаясь с боку на бок, он так и не уснул. Не дожидаясь четырех часов утра, встал, оделся и, выкатив велосипед, направился к выходу.
— Сынок, ты чего не спишь, шумишь тут? — Тетушка Мэн, накинув ситцевую рубаху, приоткрыла дверь и окликнула его.
— Мам, не спится мне, пойду пройдусь по угодьям.
— Совсем парень с ума сошел, со сна не опомнился? Мы же весь батат на поле уже собрали.
Зная упрямый нрав сына, Тетушка Мэн сама помогла ему сдвинуть засов:
— Всё еще дуешься на отца? Который день с ним не разговариваешь.
— Нет. Я его сын, меня и бить положено.
Мэн И вспомнил ту жгучую пощечину, и на душе вновь заскребли обиды.
— Отец твой языком мелет, а сам измаялся весь от раскаяния, ночью тайком раза три бегал в восточную пристройку проведать тебя.
Тетушка Мэн вздохнула и проводила сына до ворот.
— Как ни крути, всё из-за А Юня. Его мать против признания родства, дело не выгорело, так что брось ты упрямиться перед отцом.
Мэн И кивнул:
— Мам, я понял. Я сам поговорю с А Юнем об этом.
Пока мать застыла в нерешительности, Мэн И уже крутанул педали и отъехал на несколько метров.
— Да знаешь ли ты, как сказать-то... — крикнула вслед Тетушка Мэн.
Она ведь еще не дала своего согласия, а этот мальчишка...
— У меня всё под контролем! — Мэн И притормозил и крикнул матери через плечо: — Возвращайся, мам! Скажи отцу, что вечером вернусь и пропущу с ним стопочку.
Утренний тонкий туман увлажнил дорогу, и колеса велосипеда оставили позади извилистый след.
http://bllate.org/book/25736/3077456
Готово:
