Фань Цзэн уже перешагнул семидесятилетний рубеж. Днями напролет ему приходилось то разрабатывать стратегии для Сян Юя, который в большинстве случаев не желал его слушать, то остерегаться вечно подозреваемого в нечистых помыслах Сян Бо. Лавируя между ними и ведя скрытую борьбу, да вдобавок стараясь действовать окольными путями так, чтобы не слишком сильно разгневать Сян Юя, он к концу каждого дня чувствовал себя совершенно истощенным и духом, и телом.
Этим утром он воочию наблюдал, как Сян Бо с помощью какой-то насквозь лживой и бессмысленной чуши умудрился успокоить Сян Юя и отменить решение о штурме заставы и уничтожении армии Хань. Фань Цзэн чуть не изблевал кровь от досады прямо на месте.
Однако дело было уже решено, а его собственное слово, как он прекрасно знал, не могло потягаться по весу со словом Сян Бо — главы клана Сян и кровного родственника Сян Юя. Переубедить введенного в заблуждение Сян Юя и заставить его снова изменить мнение было невозможно.
К тому же нарушать собственные обещания для командующего армией — дело изначально крайне пагубное.
Поразмыслив над всем этим, он пришел к выводу, что остается лишь строить новые планы. Через преданных Сян Юю людей, способных принести куда больше пользы — таких как Сян Чжуан, — он попытался придумать, как устранить Лю Бана во время предстоящего фарса, именуемого Пиром у Хунмэня.
Фань Цзэн понимал: чтобы это дело выгорело, нужно утаить его от Сян Бо, а чтобы утаить от Сян Бо, придется скрыть всё и от Сян Юя. Если только не возникнет крайней нужды, нельзя было проронить ни единого звука.
Разумеется, действовать за спиной господина и по собственной воле — тягчайший грех для подданного, но перед лицом столь прекрасной возможности он уже не мог обращать на это внимания.
Поэтому Фань Цзэн, вернувшись в свой шатер с кипящей внутри злобой и даже не притронувшись к обеду, в спешке разыскал Сян Чжуана и прочих, долго уговаривал их и в конце концов пришел с ними к тайному соглашению.
Кто бы мог подумать, что едва он вернется в шатер, как Сян Юй позовет его к себе.
Случай подвернулся до того вовремя, что невольно заставил Фань Цзэна содрогнуться от испуга: не подослал ли Сян Юй кого-нибудь тайно следить за ним?
Впрочем, Фань Цзэн быстро взял себя в руки: он считал себя кристально честным и преданным, и даже если за спиной он и совершил мелкие махинации, противоречащие приказам Сян Юя, то делал это ради высших интересов армии Чу.
Уж если за ним и следили, пугаться не стоило. Куда больше его поражало другое: он никак не мог поверить, что Сян Юй, от природы гордый и презирающий любые подковерные интриги, вдруг так круто изменил свой нрав.
Рассуждая так про себя, Фань Цзэн с абсолютно чистой совестью шагнул в главный шатер.
Стоило ему войти, как он остро ощутил, что лицо Сян Юя по какой-то причине выглядит еще мрачнее, чем вчера, когда тот кипел от ярости из-за дерзости Лю Бана и рвался в бой.
— Генерал.
Фань Цзэн уже собрался отдать должное поклоном, но Сян Юй поднял руку, останавливая его, и, изо всех сил стараясь придать голосу мягкость, вежливо произнес:
— Отец мой, садитесь.
Значит, и впрямь простое совпадение.
Фань Цзэн мгновенно сделал вывод.
Если бы Сян Юй был недоволен его тайными делишками, он бы непременно устроил разборки на месте, а не держался бы столь любезно.
Раз тот все еще сохранял самообладание, это ясно доказывало: источник его гнева крылся вовсе не в самом Фань Цзэне, а в чем-то другом.
Мысленно гадая о причине вызова, он внешне не выказал ни малейшего волнения и неторопливо опустился на циновку.
И тут же боковым зрением случайно заметил на низком столике какой-то черно-красный предмет. Приглядевшись внимательнее, он пришел в такой ужас, что вскочил на ноги и с содроганием воскликнул:
— Это...
Как здесь могло оказаться человеческое лицо с искаженными от ужаса чертами, наглухо перемазанное высохшей допотопной темной кровью?!
Сян Юй сидел тихо, словно погруженный в глубокие мысли, и лишь когда Фань Цзэн взял себя в руки и снова сел, коротко поведал ему, откуда взялись эта голова и маленькая золотая бирка.
Фань Цзэн замер.
Пока он еще переваривал эту новость, Сян Юй с бесстрастным видом швырнул на стол полученную сегодня окровавленную одежду, которую только что велел разыскать своим людям, и холодно процедил:
— Что отец думает об этом?
Настроение у него сейчас было прескверное, и хотя он старался сдерживаться, в нескольких простых движениях все равно прорывался огонь.
Фань Цзэн давно привык к вспыльчивому и не склонному к улыбкам Сян Юю и знал, что гнев тот изливает вовсе не на него. Поэтому все его мысли сейчас были прикованы к еще минуту назад казавшейся жуткой человеческой голове и лежавшей рядом золотой бирке.
Подлинное происхождение этой окровавленной одежды следовало вести с того самого дня, когда разгорелись события во дворце Цинь.
Лю Бан, вступив в Гуаньчжун, хоть и облизывался на прелестных служанок прежнего Цинь и неисчислимые сокровища в хранилищах, всё же, выслушав анализ обстановки от своих советников и думая о долгосрочных амбициях, из последних сил сдержался. Забрав все сокровища, он в целом создал образ благородного мужа, который не трогает ни единой травинки и не притесняет простой народ.
Чтобы выплеснуть избыток энергии, он усердно просеивал несговорчивых чиновников прежней империи, а всё остальное время сутки напролет проводил на военных советах, ломая голову над тем, как утихомирить пылающего праведным гневом Сян Юя.
Мог ли он предположить, что пока он сам колебался, решая, стоит ли предать смерти юного циньского принца Ин Цзыина, кто-то опередит его и примет это решение за него?
Когда до Лю Бана донеслись слова до смерти перепуганного стражника о том, что запертый в покоях Ин Цзыин убит в результате покушения, а его голова жестоко срезана, он ощутил леденящий душу ужас.
А когда он в спешке примчался к воротам дворца, где расстался с жизнью Цзыин, и увидел двух молчаливых элитных воинов ханьской армии, которым свернули шеи еще до того, как те успели сообразить, что к чему, у него по спине и вовсе побежали мурашки.
Хотя было непонятно, кому понадобился никому уже не нужный правитель павшего Цинь и какой именно враг довел его до гибели во дворце...
Увиденное — быстрое, четкое и беспощадное убийство — заставило сердце Лю Бана трепетать от страха.
Если бы подобный убийца — планирующий всё до мелочей, способный пробраться в охраняемый дворец словно призрак и обладающий невероятным боевым мастерством — вздумал явиться за ним самим, что тогда?
Разум подсказывал, что вокруг него полно телохранителей и даже возродившийся Цзин Кэ не смог бы найти брешь в обороне, но Лю Бан все равно прошиб холодным потом.
В отличие от тайком дрожавшего от страха Лю Бана, Чжан Лян, прибывший чуть позже, после минутного замешательства быстро взял себя в руки перед лицом этого окончательно остывшего безголового трупа.
В отличие от остальных, кто лишь по одежде на теле решили, что это Ин Цзыин, он проявил куда большую осторожность.
Опасаясь, как бы это не оказалось подменой тел, устроенной злоумышленником с помощью похожего покойника, он велел привести оставшихся евнухов и слуг старого двора Цинь, расспросил о приметах Цзыина, а затем приказал сверить всё до последнего штриха.
После недолгих хлопот получили точный ответ: это действительно был Ин Цзыин.
Чжан Лян нахмурился.
Он прекрасно понимал, что тратить силы на поиски растворившегося в воздухе убийцы сейчас бессмысленно — куда важнее было усилить охрану Лю Бана и подумать о том, как замять случившееся.
В конце концов, весь мир знал, что Сян Юй, проявивший чудеса доблести в битве при Цзюйлу, застрял у заставы Ханьгугуань, а Гуаньчжун контролировал вовсе не кто иной, как Лю Бан со своей стотысячной армией.
Если бы люди узнали, что с виду надежная ханьская армия на деле оказалась настолько дырявой, что убийца беспрепятственно расправился с циньским принцем прямо под носом у Лю Бана... пусть это и не опозорило бы его до конца, но красивым поступком названо бы не было.
Раз уж убийцу не найти, оставалось лишь выдать гибель Цзыина за волю удельных князей и признать этот шаг своим собственным.
Лю Бан встревожился:
— Неужели впрямь признать это своим делом?
Он-то еще рассчитывал сделать из Цзыина марионеточного канцлера, чтобы подчеркнуть милосердие ханьского войска и легче перетянуть на свою сторону циньских солдат, а когда тот станет ненужен, по-тихому избавиться от него.
В итоге проснулся утром — и мало того что прекрасный план пошел прахом, так еще и пришлось скрипя сердце брать на себя убийство Цзыина. Мириться с этим было невероятно тяжело.
Видя колебания Лю Бана, Чжан Лян не преминул добавить убеждений:
— Идея сделать Цзыина канцлером изначально была никуда не годной. Извольте вспомнить: после того как Цинь уничтожило шесть царств, все сдавшиеся царевичи подвергались преследованиям и гибли в циньских землях. Вспомните хотя бы правителя Чу по имени Хуай-ван, вызывающего всеобщее сочувствие жителей Чу, — разве кто-то из них уцелел? За предками тянется кровавый долг, и если бы Цзыин надеялся отсидеться и не заплатил за него смертью, как генерал собирался бы унять гнев простого народа всех царств? К тому же столичные дворцы Цинь необъятны и нарушают все нормы, а императорские резиденции, копирующие дворцы шести царств, использовались для заточения их же наложниц — разве стерпят князья столь чудовищное унижение?
— Цзыфан прав, — Лю Бан понимал, что план его был откровенно дурацким, и с неловким видом оправдывался: — Жаль только, что я думал использовать Цзыина как приманку, чтобы разъярить Сян Цзи и заставить того совершить ошибку, а теперь ничего не выйдет.
Чжан Лян нахмурился и возразил:
— Армия Сян Юя сильна и многочислена. С силами генерала нам ни за что не одолеть армию Чу. Если вы вздумаете злить его понапрасну, быть беде.
И дело даже не в том, что под началом Сян Юя находилось сорок тысяч преисполненных боевого духа воинов против всего ста тысяч у Лю Бана, — сам полководец превосходил его в умении строить планы и сражаться на передовой.
Лю Бан кивнул на словах, но про себя презрительно скривил губы, ничуть с этим не соглашаясь.
Лишь три дня спустя, когда Сян Бо навестил Чжан Ляна среди ночи и сообщил, что разгневанный Сян Юй собирается вести армию в поход на Хань, Лю Бан в панике осознал, что беда пришла. Он вцепился в руку Чжан Ляна и принялся судорожно расспрашивать, что же теперь делать.
Хотя Чжан Лян испытывал досаду и разочарование от безрассудства Лю Бана, который не слушал советов, слишком рано обнажил истинные амбиции и ослеп жаждой выгоды, видя, что тот готов вовремя исправиться, он немного успокоился.
Раз уж сам глупец Сян Бо явился прямо к ним в руки, Чжан Лян решил сыграть на понятии долга и справедливости. Вдобавок Лю Бан смирил гордыню и бесстыдно пошел на сотрудничество — общими усилиями им всё же удалось временно замять эту смертельную угрозу.
Чтобы окончательно убедить Сян Бо и заодно выявить предателя, выдавшего их планы, Лю Бан сообразил передать Сян Бо пропитанную кровью одежду Ин Цзыина, со словами:
— Что до назначения Ин Цзыина канцлером — это чистой воды наговор злопыхателей! У Цинь с моим родом кровная месть, как я мог приблизить его к себе? Я давно приказал отсечь ему голову, а тело пока покоится в гробу и еще не предано земле — можете в любой момент сами взглянуть.
Иначе, если бы Сян Юй потребовал показать тело Ин Цзыина, а они смогли бы предъявить лишь смердящий безголовый труп без самой головы, у него непременно зародились бы подозрения.
Оставалось лишь сыграть на гордыне Сян Юя, который искренне верил, что никто в мире не осмелится его одурачить, и попытаться проскочить на этом.
Чжан Лян стоял рядом, чувствуя смутную тревогу, но не успел помешать Лю Бану протянуть эту окровавленную одежду — вещь, которая в его глазах была обоюдоострым мечом, — и мог лишь слабо улыбнуться.
Должно быть, всё обойдется...
Думал про себя Чжан Лян. В конце концов, за эти три дня судя по поведению армии Чу, Сян Юй оставался крайне раздраженным и ежедневно посылал гонцов с проклятиями и обвинениями в адрес Лю Бана, всякий раз упоминая казнь Цзыина.
Если бы убийца был из людей Сян Юя, то сам Сян Юй, как заказчик, должен был ликовать от мести предкам и даже глумиться над ханьским войском, чья охрана оказалась на деле дырявой.
Ему было ни к чему — да и не было у него такого коварного склада ума — прикидываться дурачком в подобном деле.
И раз уж за этим стояла не рука армии Чу, то с такими стремительными и виртуозными навыками действовать мог разве что какой-нибудь отшельник-мудрец, уединившийся от мира и прибывший во дворец Цинь ради личной мести.
— Раз уж это просто недоразумение, твой старший брат непременно прояснит всё перед генералом Сяном от твоего лица.
Сян Бо с глуповатым видом кивнул и осторожно взял окровавленную одежду. Лю Бан с диким восторгом ухватил его за обе руки и жалобно произнес:
— Надеюсь, старший брат замолвит за меня словечко перед генералом, чтобы он не слушал наговоров злодеев и не разрушил чистые помыслы твоего младшего брата!
Оставим в стороне вопрос о том, действительно ли Сян Бо ничего не понимал или прикидывался, но, вернувшись в лагерь Чу и начав разговор с Сян Юем, он и впрямь не подвел своего «младшего брата Лю» и сдержал обещание, данное будущему свату.
Увидев окровавленные одежды Цзыина и узнав, что кровный враг многих поколений уже казнен, Сян Юй несколько смягчился лицом. Благодаря стараниям Сян Бо он согласился принять предложение Лю Бана прибыть на следующий день на пир у Хунмэня, чтобы лично объясниться.
Та самая одежда в пятнах крови, доказывающая «невиновность» Лю Бана и то, что он собственноручно казнил Ин Цзыина, сейчас лежала перед Сян Юем и Фань Цзэном.
В голове Фань Цзэна молниеносно пронеслись мысли. Он уже решил извлечь из этого пользу, а заодно загорелся сильным желанием лично взглянуть на того смельчака с выдающимся мастерством, который посмел в одиночку прокрасться во дворец Цинь и запросто добыть голову в качестве залога верности.
Он поднял глаза на высокого Сян Юя, чье лицо омрачали тяжелые тучи гнева, и неторопливо произнес:
— Раз генерал позвал к себе лишь меня одного, значит, в душе вы уже во всем разобрались, просто не хотите в это верить.
Жизнь Ин Цзыина была всего одна, но ее умудрились записать в актив сразу двое, что выглядело крайне нелепо и комично.
Одно из двух — либо ложь крылась в действиях Лю Бана, либо тот смельчак присвоил чужие заслуги.
Первый хоть и сладкоречив, но на деле крепко держал заставу Ханьгугуань и не пропускал никого, предъявив лишь сомнительную окровавленную одежду; второй же был немногословен, но явился в лагерь Чу собственной персоной, принеся с собой голову Цзыина и бирку.
Стоило сравнить степень их искренности, как всё сразу вставало на свои места.
Фань Цзэн вовсе не сомневался, что этот храбрец по фамилии Лю был лазутчиком, подосланным Лю Баном: если бы тот действительно действовал по приказу Лю Бана с целью подобраться к Сян Юю, ханьская армия подыграла бы ему, и уж точно не возникло бы этой нелепой истории с окровавленной одеждой, из-за которой всё и раскрылось.
Теперь же улики неопровержимы, и ложь рассыпалась сама собой — провести этим уже было нельзя даже такого далекого от политики человека, как Сян Юй.
В ответ на риторический вопрос Фань Цзэна Сян Юй нахмурился, не давая прямого ответа.
Он прекрасно знал о вражде между отцом и дядей, поэтому сейчас предпочел проигнорировать намек Фань Цзэна.
И все же... хоть он и не считал, что дяде Сян Бо стоило раскрывать правду, и не думал, что тот был замешан в обмане...
Он понимал: если бы Лю Бу не явился сам, став главным изъяном в их планах, Лю Бан и вправду водил бы их с дядей за нос, как марионеток.
Кто знает, может быть, Лю Бан сейчас сидит закинув ногу на ногу и самодовольно смеется над тем, как легко его удалось провести!
При этой мысли в двойных зрачках Сян Юя вспыхнуло яростное пламя.
http://bllate.org/book/25653/3060537
Готово:
