Не хочешь есть? Снаружи есть еще много. — с сожалением произнес Цинь Минъюй. Он-то съел один лунный пряник еще до полуночи, когда Жэнь Шукуан еще не вернулся, да он никогда и не ждал, что Жэнь Шукуан вернется домой на праздник Середины осени.
Цзоу Паньшу слегка притомило. Два лунных пряника с абалоном... честно говоря, он так и не понял, каков абалон на вкус. Просто после стольких часов натощак желудок вдруг принял чашку молока и два пряника, и теперь в нем ощущалось неприятное тяжелое распирание.
Я хочу сварить ему кашу и потрачу на это немного времени, прежде чем уйти. Ты устал, так что иди отдохни сначала, хорошо? Когда я закончу, то запру за собой дверь и уйду. Он проснется нескоро, а когда встанет, ты передай ему — захочет, поест. Попутно я куплю чай с похмелья, хотя бы уговори его выпить хоть чашку. Цзоу Паньшу вовсе не спрашивал у Цинь Минъюя разрешения: как бы тот ни ответил, он все равно собирался сделать это, и всё ради того человека.
Цинь Минъюй и впрямь смертельно хотел спать. Проведя на ногах всю ночь, он почувствовал, как натянутые нервы ослабли, и его тут же сморил сон. Он никак не ожидал, что Цзоу Паньшу станет готовить кашу для Жэнь Шукуана. Даже после того, как они во время недавней беседы поделились новостями о своей жизни и обменялись контактами, он всё равно не мог понять, с какой стати обычный рядовой сотрудник компании провожает президента домой, остается ухаживать за ним всю ночь, да еще и собирается варить кашу — неизвестно, станет ли тот ее есть вообще. И самое главное: хоть Цинь Минъюй прожил здесь всего пять месяцев, он успел прекрасно усвоить, насколько холоден и высокомерен Жэнь Шукуан. Впрочем, это не мешало ему отправиться спать. По своему складу он был человеком здравомыслящим, не делающим ничего впустую, и уж глупостями в этой жизни заниматься точно не собирался.
Видя, как тот умывается и собирается лечь в постель, Цзоу Паньшу молча убрал со столика чашки, тарелки и прочее, вынес всё наружу, освобождая комнату.
Посмотрев на часы, он понял, что еще нет и шести. Время раннее, но он знал, что рынок уже открылся. Отыскав свое пальто, он накинул его на плечи, сунул в карман ключ, одолженный у Цинь Минъюя, и карту от ворот жилого комплекса, после чего вышел за продуктами.
Небо все еще было затянуто серой пеленой, похожей на тяжелый занавес. Цзоу Паньшу глубоко вдохнул прохладный воздух лицом к ветру, тяжело выдохнул и зашагал по безлюдной дороге — одинокий, словно на всем белом свете остался он один.
Цзоу Паньшу встал на цыпочки, слегка подпрыгнул, стряхивая с себя эту непонятную тоску, и велел себе заметить просвет на краю неба. Свет был тусклым, но рассвет неизбежно должен был наступить.
Рынок находился недалеко, поездка на такси заняла бы всего пару минут, однако Цзоу Паньшу потратил больше часа, прежде чем вернулся с покупками. Ингредиенты для каши были довольно простыми, а вот на мелкие приправы ушло какое-то время. К тому же аптеку, открывающуюся спозаранку, он впопыхах так и не нашел, и в конце концов на обратном пути в такси попросил водителя сделать крюк и заехать в круглосуточную аптеку, только тогда ему удалось всё купить.
Он уже больше полугода сам не варил кашу и теперь радовался, что тщательно подготовился, прежде чем прийти сюда. К счастью, хотя кухней здесь отродясь не пользовались, всевозможная кухонная утварь имелась в полном изобилии.
Поскольку у Жэнь Шукуана был болен желудок, в прошлой жизни Цзоу Паньшу немало изучил тонкостей варки каш и рецептов блюд для поддержания пищеварения. Жэнь Шукуан отличался привередливостью к продуктам с резким запахом вроде лука, имбиря и чеснока. Хотя его трехразовое питание всегда состояло из тщательно сбалансированных порций, ел он на самом деле немного, а ежедневные изнурительные тренировки и сверхъестественные рабочие нагрузки еще сильнее подтачивали его желудок.
Лук и имбирь нельзя было даже мелко нашинковать: стоило Жэнь Шукуану почувствовать во рту малейший посторонний привкус, как он тут же отказывался от еды. Цзоу Паньшу стер и лук, и имбирь в тончайший порошок — теперь их было абсолютно не разглядеть в каше. Медленно по всей кухне разошелся аромат вареного риса. Среди жемчужной белизны крупы в кастрюле едва заметно зеленели тончайшие нити овощей и темнели крошечные крапинки мясного фарша. Цзоу Паньшу зачерпнул ложку каши: вкус оказался гладким и обволакивающим, рисинки — мягкими, но не разваренными в кашу, а главное — в ней не чувствовалось ни малейшего намека на раздражающий вкусовые рецепторы привкус имбиря или лука.
Наконец довольно кивнув, Цзоу Паньшу выключил огонь, вымыл посуду и оставил ее рядом, туда же поставил чай с похмелья, чтобы, проснувшись, Цинь Минъюй мог сразу дать это Жэнь Шукуану. Хотя ему самому хотелось бы дождаться, пока Жэнь Шукуан протрезвеет, он подавил рвущееся изнутри волнение, понимая, что в некоторых делах спешка ни к чему. Жэнь Шукуан — человек холодный, возможно, вся его страсть угасла вместе с двумя ушедшими жизнями, и всё, что предстояло сделать Цзоу Паньшу, — это зажечь искру в его сердце заново и шаг за шагом войти в его обитель.
Бросив взгляд на кашу на плите, Цзоу Паньшу перевел его на уже накрытый на обеденном столе западный завтрак: два сэндвича, немного беקона, два жареных яйца и две бутылки свежего молока специального разлива. Поколебавшись, он задумался. Этот завтрак кто-то принес снаружи в то время, когда он ходил на рынок. Обычно Жэнь Шукуан садился за стол ровно в четверть восьмого, и поскольку от запаха лука и имбиря в традиционных блюдах он предпочитал оставаться голодным, со временем у него и выработалась такая привычка — каждое утро есть пищу, к которой у него не лежало сердце.
Поразмыслив, Цзоу Паньшу все же перенес весь западный завтрак на кухню, поставил рядом с кашей, которая оставалась теплой, и прикрепил записку. В ней он написал Цинь Минъюю, что каши сварено с избытком, и попросил съесть побольше, если та придется по вкусу.
Уже собираясь уходить, Цзоу Паньшу не удержался и снова тихонько заглянул в спальню Жэнь Шукуана, заодно оставив на тумбочке стакан воды — чтобы тот мог попить, когда проснется.
Даже во сне Жэнь Шукуан часто хмурился: возможно, кошмары продолжали терзать его и в сновидениях. На этот раз, погруженный в глубокий сон после выпивки, он, на удивление, лежал с разглаженными бровей — тихий и умиротворенный. Цзоу Паньшу искренне надеялся, что на сей раз ему приснится добрый сон, и пусть даже в этом сне появится Сяо Юй — он не возражал.
Цзоу Паньшу впервые в этой жизни выпала возможность так беззастенчиво всматриваться в дорогие сердцу черты. Кончики его пальцев слегка дрожали помимо его воли: они скользнули по бровям и глазам, по высокому переносицу и опустились на чуть тонковатые губы. Говорят, что тонкие губы — признак черствости и измены, но Цзоу Паньшу знал: безжалостность этого человека проистекает лишь из глубины его чувств, и его собственное наваждение заключалось в том, чтобы стать единственным объектом этой глубокой любви, а по отношению ко всем остальным — да пусть эти губы будут хоть донельзя безжалостными.
При мысли о Сяо Юй — было ли то проявлением глубоких чувств или холодности — палец Цзоу Паньшу случайно задел зубы спящего. Влажное ощущение заставило его испуганно отдернуть руку: ему показалось — а может, то была лишь иллюзия, — что дыхание мужчины на мгновение участилось. Но когда он вгляделся внимательнее, тот по-прежнему спал мертвым сном, не меняя позы. Как бы то ни было, охваченный чувством вины, Цзоу Паньшу не смел больше прикасаться к нему. Он лишь легко коснулся тыльной стороной ладони его лба — жара не было. После этого он еще несколько раз жадно окинул взглядом лицо возлюбленного, втянул носом витающий в густом запахе алкоголя его собственный аромат, аккуратно пододеяльник заправил под плечо и на цыпочках вышел из комнаты. Он знал, что этот человек не станет жаловаться на болезнь и терпеть не может больницы, а Цзоу Паньшу и впрямь опасался, что из-за вчерашнего контраста холода и тепла тот простудится и сляжет с температурой.
Было уже почти девять — время, которое Жэнь Шукуан неизменно фиксировал, едва открыв глаза. Уходящий человек, разумеется, не мог заметить, как в темноте, едва шевельнувшись, мужчина тут же распахнул глаза. Взгляд его был невероятно ясным, отрешенным и полным легкого недоумения, но в нем не было и тени гнева на то, что кто-то посмел нарушить его покой.
Он вспомнил этого человека еще у входа в клуб — именно те глаза разбередили ворох тяжелых воспоминаний о прошлом. В тот день на закате, средь толпы зевак, он упал на землю, и его поддержал охранник; Жэнь Шукуан помнил и то, что впоследствии менеджер Хуан, выполняя его брошенную вскользь фразу о необходимости хорошо обустроить этого человека, оказал тому всевозможную помощь. Какая-то непыльная должность по хозяйственной части — если Цзоу Паньшу справится своими силами, Жэнь Шукуан не против дать ему шанс, но держать бесполезного человека он бы не стал.
Жэнь Шукуан вспомнил и то, что искра, разжегшая в нем тогда огонь желаний, исходила именно от него. В ту ночь Жэнь Шукуану пришлось везти Цинь Минъюя прямо в апартаменты, чтобы выпустить пар, однако желаемого эффекта это не принесло. В тот раз он не связал между собой две встречи с одним и тем же человеком, иначе пощадил бы Цзоу Паньшу. Узнай он тогда, что Цзоу Паньшу еще даже не прошел испытательный срок и формально не числится сотрудником компании, он бы без всяких церемоний силой запер его здесь.
Стоило двери приоткрыться и закрыться, как он уловил доносящийся по всей квартире свежий аромат каши. Услышав звук щелчка затвора входного замка, Жэнь Шукуан откинул одеяло и полуприподнялся, похлопывая себя по тяжелой, гудящей голове. Увидев на прикроватной тумбочке стакан, он протянул руку и взял его — вода еще сохраняла тепло. Сделав глоток, он едва не обжегся. Мысль промелькнула мгновенно: если оставить этот кипяток остывать естественным путем, то через пару часов, когда он встанет окончательно, это как раз превратится в чашку прохладной кипяченой воды.
Обжегшись, Жэнь Шукуан, напротив, почувствовал странное тепло на душе. Опустив стакан, он с необъяснимым предвкушением встал с постели, босиком вышел из спальни и направился прямо на кухню.
Цинь Минъюй: Прости за вчерашнее беспокойство, я правда сожалею. Каши в кастрюле много, если придется по вкусу — не стесняйся, поешь побольше, это полезно для желудка. Чай от похмелья я оставил здесь, пожалуйста, уговори его выпить хотя бы чашку, когда он проснется. Лучше всего, конечно, уговорить его поесть каши. Насыпь ему пиалу сам, пусть попробует; если совсем не привычно, пусть лучше съест сэндвич. Не бойся его: то, что случилось вчера — случайность, в трезвом виде он не распускает руки. Оставил записку: Цзоу Паньшу.
Жэнь Шукуан, отроду не заходивший на кухню дальше порога, взял со стола записку, пробежал глазами текст, а затем бесстрастно окинул взглядом выстроенные в ряд чашки и палочки, кастрюлю с кашей, сэндвичи и прочий завтрак. Сунув записку в карман, он взял маленькую пиалу и ложку, приоткрыл крышку кастрюли, зачерпнул крошечную ложечку, слегка поморщился и, подув на нее так, будто собирался вкусить яд, наконец отправил кашу в рот.
С похмелья язык всегда обволакивает кислый и горький налет, а вкусовые рецепторы притупляются до предела, но даже при этом Жэнь Шукуан был вынужден признать: эта каша пришлась ему по вкусу как нельзя лучше. Он-то ожидал, что мясная каша будет отдавать сыростью или в ней непременно обнаружится лук с имбирем. Отправляя ложку за ложкой в рот, он одновременно мысленно недоумевал по поводу собственного поведения, собираясь после первой же ложки вылить все в раковину и раз и навсегда покончить с этим не имеющим никаких причин ожидания.
Эта ложка горячей каши теплой волной опустилась в желудок, согревая изнутри так, что тело словно оттаяло, а толстый лед на дне сердца дал трещину — хрупкую, звонкую трещину.
Он отложил пиалу, снова вытащил записку и перечитал ее от начала до конца. Человек проницательный, он сумел почерпнуть из столь короткого послания массу информации. Не будь это сиюминутным порывом, эту записку Цинь Минъюй, скорее всего, просто бросил бы в урну, едва взглянув, и тогда еще бабушка надвое сказала, осмелился бы он — заслуживающий наибольшей жалости среди всех его прежних фаворитов — действительно предложить ему пиалу каши. Вполне возможно, что он даже не увидел бы, как она выглядит. Западный завтрак к полудню точно так же убрали бы, и тогда, проснувшись, он, как ни в чем не бывало, ел бы привычный обед, а рядом сидел бы хранящий молчание за трапезой Цинь Минъюй.
Представив себе того человека, который всю ночь напролет ухаживал за ним пьяным, не смыкая глаз, варил кашу и бегал за противопохмельным чаем — в то время как Цинь Минъюй вовсе не обязательно доложил бы ему обо всем этом, — Жэнь Шукуан ощутил редкое для него волнение. Он повернулся, вернулся в спальню, быстро умылся и переоделся, распахнул окно настежь для проветривания и снова вышел на кухню. Лицо его все еще хранило следы усталости, но движения больше не знали колебаний. Выпив чай с похмелья в строгом соответствии с инструкцией из записки, он сам наложил себе кашу, вернулся за обеденный стол и в полном молчании, маленькими глотками, съел две пиалы — до тех пор, пока не почувствовал, что наелся доверху.
Взглянув на то, сколько каши еще осталось в кастрюле, и вспомнив слова из записки о том, что Цинь Минъюю следует поесть ее ради желудка, он повернулся и выразительно зыркнул на закрытую дверь гостевой спальни. Несмотря на остававшуюся сонливость, спать Жэнь Шукуан больше не хотел. Перемалывая зерна для кофе, он погрузился в раздумья, а пока напиток готовился, достал телефон и позвонил в клининговую службу, отменив доставку обеда на сегодня.
Когда кончики пальцев того ушедшего человека касались его лица, казалось, будто это тепло вместе с прикосновением проникает прямо под кожу. И хотя эти двое никогда прежде не соприкасались, в этом не было ни малейшей фальши или чужеродности; даже вчерашняя поддержка чужих рук показалась чем-то само собой разумеющимся, не встретившим никакого отторжения. Подобное ощущение было для него крайне необычным.
http://bllate.org/book/25612/3054457
Готово:
