Перемены при дворе тоже происходили тихо и незаметно.
Получив от Цзинь Тана предоставленные им компрометирующие материалы, Сяо Лэй действовал решительно и быстро. Стоило ему издать несколько указов, как тех чиновников либо понизили в должностях, либо перевели на другие места. Официальные причины выглядели безупречно и благопристойно, к ним невозможно было придраться, однако их реальная власть оказалась полностью урезана. Теперь им оставалось лишь числиться на незначительных, ни на что не влияющих синекурах, не имея больше возможности поднять бурю.
Все при дворе и в народе хранили об этом молчаливое согласие, и на какое-то время царившая вокруг суета заметно улеглась.
Жизнь, казалось, на какое-то время вошла в мирное русло.
Цзинь Тан изредка выходил посидеть под деревом бегонии, но чаще оставался в покоях, слушая доклады Ван Чуна о том, какими государственными делами занялся Сяо Лэй на этот раз, либо просматривая выписки из докладов, которые Сяо Лэй велел ему присылать.
Система, после того как в тот день Цзинь Тан довёл её до белого каления своим отключением, вела себя тихо. Но эта тишина походила на зловещее затишье перед бурей, от которого в груди тревожно сжималось сердце.
Так продолжалось до полудня почти месяц спустя после того, как Сяо Лэй стал регентом.
Цзинь Тан только что проснулся после короткого сна, сознание его ещё не до конца прояснилось, как вдруг то безмолвное пространство в его голове яростно задрожало.
[Задание опубликовано: немедленно издать указ об освобождении содержащегося в Тяньлао бывшего помощника министра финансов Чжан Юнсина, которого изначально планировалось сослать на три тысячи ли. Награда за задание: нет. Провал задания: наказание третьей степени.]
Началось.
Цзинь Тан даже не удивился. Он медленно приподнялся, прислонился к мягкой подушке-инчжэнь, и его взгляд устремился в какую-то точку в пустоте.
Система, словно боясь, что он недостаточно вошел в роль, следом принудительно втолкнула в его сознание отрывок так называемого «первоначального сюжета».
В видении представал другой Цзинь Тан — тот, кто слепо доверял Чжан Юнсину, внимал его клевете и ни во что не ставил преданных подданных.
А Чжан Юнсин, прикрываясь глупостью и бездарностью «молодого императора», шаг за шагом устранял неугодных, скапливал богатства и в конце концов сосредоточил в своих руках огромную власть при дворе, превратившись в величайшего взяточника эпохи.
Но теперь Чжан Юнсин ещё не успел наговорить Цзинь Тану много клеветы, как Сяо Лэй упрятал его в застестенки по обвинению в коррупции и злоупотреблении служебным положением. Говорили, что в тюрьме ему уделили немало «особого внимания», так что от него давно уже мало что осталось человеческого.
И вот эту самую тварь Система требовала от него спасти.
[Ты всё понял?]
В голосе Системы слышалось высокомерное злорадное удовлетворение.
[Вот по какому сюжету ты должен идти! Лелеять подлых чиновников, отталкивать верных слуг! Немедленно издай указ!]
Цзинь Тан прикрыл глаза, а когда открыл их снова, взгляд его был совершенно ясным, с легким оттенком насмешки.
Он не стал звать слуг и не стал сопротивляться. Лишь молча и неторопливо принялся сам с себя верхнее ханьфу, оставшись в одном лишь простом белом нижнем ханьфу. Затем он поднял руку и вытащил из волос нефритовый шпилька-гуань: водопад черных волос мгновенно рассыпался по плечам, отчего его лицо казалось еще более бледным, а шея — хрупкой и беззащитной.
Цзинь Тан лег обратно на кровать, подтянул шелковое одеяло, тщательно укрылся и принял относительно удобное положение.
Завершив всё это, он мысленно, обращаясь к холодному разуму Системы, отчетливо выговорил три слова: «Я. От. Казываюсь».
Он не хотел в бессилии и муках сжиматься на полу в комок, не хотел терять лицо перед слугами.
Раз наказания не избежать, можно по крайней мере выбрать относительно достойный способ его перенести.
Стоило слову «отказываюсь» сорваться с мыслей —
— Кхе!
Волна боли, казалось, способная разорвать саму душу, яростно пронзила его сверху донизу!
Это была не обычная боль — она походила на мириады раскаленных добела стальных игл, которые безумно вонзались в позвоночник и проворачивались внутри. Там, где они проходили, корежились жилы и стонали кости, а по всему телу дикими разрядами блуждало электричество. Мышцы неконтролируемо сокращались и натягивались струной, словно их безжалостно терзала невидимая сила.
Тело Цзинь Тана мгновенно выгнулось дугой, а затем от невыносимой муки жестко изогнулось в обратную сторону. Шея натянулась, вены вздулись буграми. Он изо всех сил закусил нижнюю губу, и во рту тут же разлился густой привкус крови — ценой невероятного усилия он подавил рвущийся наружу стон.
Перед глазами заплясали черные круги, в поле зрения вспыхнули пестрые пятна, которые тут же поглотила еще более глубокая темнота. В ушах стоял оглушающий гул, грозивший разорвать барабанные перепонки.
Холодный пот хлынул потоком, мгновенно пропитав тонкое нижнее ханьфу. Прядки волос на лбу и висках прилипли к коже, холодные и липкие.
Цзинь Тан судорожно вцепился пальцами в шелковое одеяло под собой, костяшки побелели от напряжения, а руки мелко дрожали.
[Сопротивление заданию! Наказание усиливается!]
Еще более мощный разряд тока пронесся по телу.
Цзинь Тану казалось, что все его внутренности бросили в пылающий огонь, а затем многократно пронзили ледяными шипами. Сознание балансировало на грани краха, готовое в следующую секунду полностью рассыпаться под натиском этой безграничной боли.
Он сжался в комок, и сквозь пелену перед глазами ему вновь мерещилось то дерево бегонии за окном, прямой силуэт того человека под ветвями и испуг с тревогой, мелькнувшие в его глубоких глазах, когда он тогда поймал его.
Сяо Лэй…
Цзинь Тан из последних сил цеплялся за последнюю искорку ясности в сознании, позволяя этой чудовищной боли полностью затопить его рассудок.
За стенами дворца последние лучи заката угасали, сгущались сумерки.
В покоях не зажигали огней, царил полумрак. Лишь сжавшаяся и едва заметно дрожавшая на кровати фигура безмолвно принимала на себя все удары.
Капали водяные часы, время в этот миг казалось бесконечно долгим.
А Сяо Лэй, тем временем разбиравший доклады в Императорской кухмистерской, сам не ведая почему, почувствовал, как сердце в груди с невиданной силой пропустило удар. Кончик кисти замер, и капля густой туши сорвалась на белоснежную бумагу, мгновенно расплывшись мрачным черным пятном.
Он невольно поднял голову, глядя в сторону императорских покоев, и его брови сошлись на переносице.
Глава 14: Молодой император, прикованный к постели тяжелой болезнью, едва дышит.
Курившееся в покоях благовоние сухэ успокаивало дух, тончайшими струйками поднимаясь в воздух, но оно не могло усмирить необъяснимую тревогу, поднявшуюся в груди Сяо Лэя.
Он как раз обсуждал с несколькими кабинетными министрами меры по предотвращению весеннего паводка на реках к северу от Хуайхэ, когда сердце в груди снова тяжело и неожиданно ухнуло вниз, словно его стиснула невидимая рука. За мигом пугающей остановки последовал еще более частый и сбивчивый стук.
Споры министров о материалах для дамбок зазвучали невнятно, превратившись в сплошной гул. В голове отчетливо билась лишь одна-единственная пугающая мысль —
Цзинь Тан.
Ему нужно немедленно увидеть Цзинь Тана.
— Высочество? — кабинетный министр Сунь заметил перемену в его лице, замолчал и озабоченно окликнул его.
Но Сяо Лэй уже резко поднялся на ноги. Он даже не успел бросить объяснения и смахнул стоящую на краю чайную чашку — теплый чай плеснул на угол доклада, но ему было уже не до этого.
Пурпурная пола ханьфу мелькнула у порога стремительной дугой, и он вылетел из Императорского Кабинета, словно сорвавшаяся с тетивы стрела, оставив остолбеневших сановников позади.
Ветер в галерее нес с собой остатки тепла поздней весны, обжигая лицо Сяо Лэя, но не в силах остудить холод, поднимавшийся из глубин сердца.
Он шагал широко и стремительно. Припавшие к земле евнухи успевали лишь заметить взметнувшиеся черные одежды и суровое, до крайности искаженное напряжением лицо.
— Высочество! Ваше Высочество! Вы куда… — издали увидев его быстрый шаг, Ван Чун тревожно замер и поспешил навстречу.
Сяо Лэй схватил Ван Чуна за руку с такой силой, что старый евнух судорожно втянул воздух от боли.
Ему было не до церемоний, голос его звучал напряженно и хрипло от спешки:
— Где Император?
Ошеломленный тревогой в его глазах, Ван Чун машинально ответил:
— Ваше Величество? Ваше Величество отдыхает в постели.
— Я хочу видеть Ваше Величество! — Сяо Лэй усмирил рвущееся наружу из груди сердце. — Сейчас же, немедленно.
Ван Чун никогда прежде не видел Сяо Лэя таким. Не задавая лишних вопросов, он поспешно зачастил:
— Старый слуга сейчас же проводит Высочество внутрь.
Они шагали бесшумно, ступая на цыпочках, и вошли во внутренние покои.
Внутри царил полумрак, лишь в углу догорала одинокая лампадка.
Первое, что бросилось в глаза — это повседневная одежда, небрежно брошенная на подставку у кровати, безмолвная и увядшая, словно опавший цветок.
Сердце Ван Чуна тяжело ёкнуло, дурное предчувствие сжало горло.
Забыв обо всем, он кинулся вперед и с дрожащими руками резко отдернул опущенные светло-желтые пологи.
Тусклый свет лампы осветил то, что творилось на императорском ложе.
Цзинь Тан сжался в комок в глубине кровати. Он выглядел так, будто его только что вытащили из воды: простое белое нижнее ханьфу намертво прилипло к телу, обрисовывая предельно тощие мальчишеские контуры.
Черные пряди волос, насквозь пропитанные холодным потом, прилипли к бледным щекам и шее, отчего кожа казалась мертвенно-бледной. На губах не осталось ни капли краски, лишь глубокие следы от зубов выделялись на нижней губе, сочившись капельками пугающей темно-красной крови.
Все тело Цзинь Тана мелко и неудержимо дрожало. Даже светло-желтый шелковый матрас под ним пропитался потом насквозь, образовав огромное темное пятно. Казалось, он потерял сознание: ресницы были плотно сомкнуты, но брови болезненно хмурились, а дыхание было настолько слабым, что его почти невозможно было уловить.
— Ваше Величество! — душа Ван Чуна ушла в пятки, голос сорвался на фальцет.
Дыхание Сяо Лэя в этот момент оборвалось.
Увиденное превосходило самые страшные опасения: хрупкий юноша казался тоньше бумаги, словно от следующей же судороги он мог разорваться на части.
Сяо Лэй почувствовал, как ледяной холод от стоп поднялся прямо к макушке, сковав все тело.
— Быстрее! Живо зовите императорского лекаря Шэня! Живо! — Ван Чун резко обернулся и прокричал оцепеневшим евнухам.
Младший евнух кубарем выкатился вон.
Ван Чун попытался взять себя в руки и, взглянув на такого же смертельно бледного Сяо Лэя, забормотал бессвязно:
— В-высочество, вы побудьте с Вашим Величеством, а старый слуга… старый слуга велит сменить постель, эта… эта насквозь мокрая, нельзя так…
Словно очнувшись от этих слов, Сяо Лэй глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться. Верно, и эту мокрую одежду, и постель нужно было немедленно сменить.
Он сделал несколько шагов вперед, наклонился и осторожно протянул руки, подхватывая Цзинь Тана под шею и под коленни.
Вес оказался до боли легким, заставив сердце Сяо Лэя снова болезненно сжаться. Ледяная, влажная влага передавалась сквозь тонкую ткань ханьфу, неся с собой неутихающую дрожь.
Сяо Лэй поднял его на руки, стараясь двигаться как можно нежнее и мягче, точно обращаясь с хрупким бесценным сокровищем.
Цзинь Тан в полубессознательном состоянии прижался к груди Сяо Лэя, безвольно уронив голову и задев его шею. Его холодное дыхание коснулось кожи, вызывая трепетную щекотку.
Прижав его к себе, Сяо Лэй быстрым шагом направился к небольшой кушетке с мягким матрасом у окна. Ван Чун уже вовсю распоряжался слугами, сноровисто меняя мокрое постельное белье на кровати.
http://bllate.org/book/25563/3049481
Готово:
