Он лишь опустил голову, всё ещё не отойдя от пережитого страха, и вперил взгляд в лицо Цзинь Тана. Его голос из-за сильного напряжения звучал на редкость глухо и хрипло:
— Ваше Величество в порядке? Вы нигде не ушиблись?
Цзинь Тан оказался заключен в его объятия, его щека почти касалась груди регента, позволяя ощущать вибрацию грудной клетки от каждого произнесенного слова.
Эта излишне близкая поза заставляла Цзинь Тана чувствовать себя крайне неуютно. Жар, только что спавший с его лица, прихлынул вновь. Он в паре затряс головой, и из-за охватившего его смущения голос прозвучал несколько напряженно:
— В-всё в порядке, я цел, спасибо дяде Вану.
И в самом деле, с его головы не упало ни единого волоска, если не считать испуга.
Как раз в этот момент Ван Чжун, исполнив поручение, возвращался снаружи. Ступив на порог внутреннего двора, он предстал перед следующей картиной:
Его собственное Ваше Величество было крепко прижато к груди Сюань-вана. Сюань-ван, высокий и статный, казался на добрую голову крупнее субтильного государя и почти полностью, надежно закрывал его собой, являя взору лишь уголок одежд да прядь черных волос.
Шаги Ван Чжуна замерли, старческое лицо мгновенно окаменело, глаза округлились до предела, и он сам не заметил, как вырвалось:
— Ваше Величество? Высочество? Что здесь происходит?
Этот окрик прозвучал подобно громовому удару, вмиг приведя в чувство всё еще обнимавшихся мужчин.
Сяо Ли резко опомнился, осознав, что именно он творит. Словно ошпаренный, он быстро, но аккуратно разжал руки, помог Цзинь Тану твердо встать на ноги, а затем отступил на шаг назад, взметнув полы халата и собираясь опуститься на колени:
— Ваш подданный утратилстойку, оскорбил Ваше Величество, прошу государя покарать меня!
В его движениях отчетливо сквозила поспешность.
Цзинь Тан тоже выровнял дыхание и, заметив, что Сяо Ли намерен преклонить колени, торопливо протянул руку, поддерживая его на весу, и поспешил с объяснениями, пока Ван Чжун не надумал себе каких-нибудь странных глупостей:
— Я сам проявил неловкость и сорвался с качелей. К счастью, дядя Ван отреагировал мгновенно и поймал меня, иначе я бы точно сильно ушибся.
В его тоне звучали неподдельная благодарность и остаточный страх, а взгляд, обращенный на Сяо Ли, был чистым и искренним:
— Дядя Ван совершил заслугу, сберег особу императора, какая тут вина? Встаньте же, прошу!
Этот человек — его правая рука, регент Великой Чжао и спаситель жизни. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы из-за подобной случайности в верном сердце старого евнуха зародились какие-то подозрения или осадок.
Услышав поспешные оправдания Цзинь Тана, Сяо Ли на миг замер. Он поднял взгляд на государя, убедившись, что тот действительно невредим, а в его глазах нет ни тени упрека — лишь чистое оправдание и защита, отчего в глубине его души что-то едва заметно дрогнуло.
Он послушно выпрямился и, опустив глаза, произнес:
— Главное, что Ваше Величество невредим. Это я явился некстати и потревожил священную особу.
Стоявший рядом Ван Чжун наконец всё понял: оказывается, тревога была ложной, и это Высочество спас государя.
Он поспешно забил себя по груди, сочувственно и с облегчением запричитав:
— Ох-ох-ох! До чего же старого раба напугали! Главное, что всё обошлось, главное, что всё обошлось! Истинно, спасибо проворству Высочества! Ваше Величество, эти качели до того опасны, не приказать ли старому рабу их сломать…
— Не нужно! — тут же оборвал его Цзинь Тан. — Я сам не уследил, при чем здесь качели? Оставить.
Он еще собирался покататься на них в другой раз.
Разумеется, вслух он этого не произнес.
После всей этой суматохи атмосфера во дворе казалась чуточку неловкой.
Солнце по-прежнему заливало всё вокруг ярким светом, а цветы бегонии всё так же кружились, опадая лепестками.
Вот только трое людей, стоявших под цветущим деревом, предавались совершенно разным мыслям.
Цзинь Тан разгладил несуществующие складки на одежде, пытаясь вернуть себе толику императорского величия, но мочки его ушей по-прежнему хранили следы не сошедшего румянца.
Сяо Ли застыл со сложенными руками, его лицо вновь обрело привычную суровость, и лишь в глубине взгляда, изредка скользившего по макушке Цзинь Тана, всё еще таилась капля нерассеявшейся тревоги.
Ван Чжун переводил взгляд с одного на другого, и морщины на его старом лице постепенно разгладились, сменившись безмятежной улыбкой.
Как бы то ни было, Ваше Величество нынче выглядел куда более живым, чем в предыдущие дни.
И это было прекрасно.
Цзинь Тан был надежно подхвачен Сяо Ли на качелях, и эта внезапная неожиданность застала обоих врасплох. И хотя Цзинь Тан немедленно растолковал причину и разрешил недоразумение, в воздухе всё еще висел едва уловимый оттенок двусмысленности.
Желая рассеять эту легкую неловкость, да и ради дела, Цзинь Тан легко кашлянул и перевел взгляд на Сяо Ли:
— Раз дядя Ван пожаловал во дворец в столь час, значит, у него есть важные дела. Место здесь неподходящее, проследуйте со мной во внутренние покои для обстоятельной беседы.
Он скосил глаза на стоявшего рядом Ван Чжуна, всё еще не отошедшего от пережитого потрясения, и отдал приказ:
— Ван Чжун, ступай приготовь чай из каменных цветов с горы Мендин, я буду беседовать с дядей Ваном.
— Слушаюсь, — поспешно согнувшись в поклоне, ответил Ван Чжун и бросился исполнять поручение.
Цзинь Тан же сделал Сяо Ли приглашающий жест и первым повернулся, направляясь в те комнаты спального павильона, которые предназначались исключительно для отдыха и работы с государственными бумагами.
Его шаги были уже куда тверже, чем вчера, но Сяо Ли всё же остро заметил, что фигура государя по-прежнему оставалась пугающе хрупкой, словно порыв ветра посильнее мог сбить его с ног. Вспомнив, какой тонкой была его талия и каким невесомым казалось его тело, когда он ловил его мгновение назад, Сяо Ли нахмурился.
Они один за другим вошли в изящно обставленные внутренние покои. Здесь не было простора внешней залы, царила тишина и умиротворение: за окнами колыхались тени бамбука, в комнате вился тонкий дымок благовоний — обстановка как нельзя лучше располагала к беседе.
Едва они успели усесться, как Ван Чжун с евнухами проворно подали только что заваренный чай и несколько изысканных сладостей.
Аромат чая был чистым и терпким, угощения — миниатюрными и соблазнительными, однако сейчас ни Цзинь Тан, ни Сяо Ли не думали о телесных удовольствиях.
Прислуга удалилась, и во внутренних покоях остались лишь государь и подданный.
Цзинь Тан поднял белоснежную фарфоровую чаашку и сделал небольшой глоток.
Теплый чай скользнул по горлу, принося с собой мягкое тепло и помогая успокоить мысли, взбудораженные недавним происшествием.
Опустив чашку, Цзинь Тан наконец поднял глаза на сидевшего напротив Сяо Ли и мирно осведомился:
— Пожаловал к мне в этот час, дядя Ван, ты с каким-то срочным докладом?
Едва Сяо Ли собрался ответить, как вдруг —
Предупреждение! Обнаружено, что ключевой сюжетный персонаж Сяо Ли ненормальным образом оказался в столице! Что ты сотворил у меня за спиной?!
Холодный, резкий электронный голос, пропитанный неверием и яростью, вонзился в глубины сознания Цзинь Тана подобно стальной игле.
Пальцы Цзинь Тана, сжимавшие пиалу, на миг судорожно сжались, костяшки побелели, но это продолжалось лишь мгновение — затем всё вернулось к норме.
На его лице не дрогнул ни единый мускул, взгляд даже не шелохнулся, словно раздиравшее душу острое предостережение вовсе не звучало. Он по-прежнему безмятежно смотрел на Сяо Ли, ожидая ответа и полностью игнорируя шум в голове как пустой фоновый галдеж.
Отвечай мне, Цзинь Тан! Зачем ты притащил его в столицу?! Когда ты успел издать указ?! Как ты посмел действовать у меня за спиной исподтишка?!
Система, видя полное равнодушие Цзинь Тана, рассвирепела еще сильнее. Её холодный электронный голос исказился от предельного гнева, издавая пронзительное шипение:
Ты хоть понимаешь, сколько сюжетов ты разрушил?! Ничтожество! Тупица! Ни рыба ни мясо, бесполое чудовище!
Ядовитые проклятия и резкие вопросы безумно терзали сознание Цзинь Тана.
Но Цзинь Тан лишь чуть опустил ресницы, скрывая промелькнувшие на дне глаз насмешку и злорадство.
Верно, бесись в своем бессилии.
Чем ты злее, тем очевиднее правильность моих поступков.
Цзинь Тан полностью отмахнулся от взбесившейся в его голове шавки и сосредоточил всё внимание на реальности, на мужчине, сидевшем перед ним, — на том, кто принесет надежду ему и Великой Чжао.
Сяо Ли не заметил бушевавших в голове Цзинь Тана страстей.
Увидев, что государь выглядит сносно и ведет себя спокойно, он слегка задумался и мрачно доложил:
— Отвечая Вашему Величеству: вчера, покинув дворец, я, согласно воле государя, немедля связался с несколькими старейшинами совета министров и провел с ними предварительные переговоры.
Сяо Ли бросил взгляд на лицо Цзинь Тана, убедившись, что тот не выказывает недовольства, и продолжил:
— После обсуждения все старейшины сошлись на том, что драгоценное здоровье Вашего Величества — основа государства. Раз государю требуется покой, отныне доклады с мест не обязательно ежедневно доставлять в покои государя, дабы не утруждать ум и не волновать дух.
При этих словах сердце Цзинь Тана слегка дрогнуло, и рука с чашкой замерла.
А в голове продолжала бессновательно бесноваться Система:
Да они же пытаются отстранить тебя от власти! Тупица! Тебе конец!
Но сердце Цзинь Тана обрело еще большую твердость. Он предполагал, что Сяо Ли возьмет на себя управление государственными делами под титулом регента, но не ожидал, что тот будет действовать настолько быстро и притом столь осмотрительно.
Голос Сяо Ли звучал ровно и убедительно:
— И тем не менее, государственными делами пренебрегать нельзя. Мы с министрами постановили: все доклады по-прежнему направлять в Императорский кабинет, где мы вместе со старейшинами станем рассматривать их и выносить решения. Хотя Ваше Величество находится на покое, верховная власть сына Неба не может быть узурпирована. Если государь почувствует себя лучше, он в любую минуту сможет пожаловать в Императорский кабинет, изучить любой мемориал и вмешаться в любые государственные дела. К тому же после нашего рассмотрения мы станем регулярно составлять сводки важнейших дел и представлять их на ознакомление Вашему Величеству.
Он поднял глаза, открыто и преданно глядя на Цзинь Тана, а его тон звучал столь же торжественно, словно он приносил клятву:
— Дарование мне, подданному, прав регента — это знак высочайшего доверия и тяжелое поручение. Клянусь перед Вашим Величеством: буду исполнять свой долг ревностно, поступать беспристрастно и не питать никаких иных замыслов! Всё, что я делаю — ради облегчения забот государя и верной службы Великой Чжао. Прошу Вашего Величества спокойно предаваться исцелению, ваш слуга непременно оправдает возложенные на него надежды!
Речь была стройной по мысли и четкой по тону. Она одновременно эффективно решала вопрос с управлением громоздким государственным аппаратом, избегая риска паралича власти в период болезни императора, и в то же время максимально полно сохраняла за монархом право окончательного решения и осведомленности.
Сяо Ли не воспользовался случаем захватить власть, не проявил ни малейшего признака превышения полномочий, напротив — строго выдержал грань между правителем и слугой, доведя понятие преданности до абсолютного совершенства.
Цзинь Тан смотрел на искренность, запечатленную на суровом лице Сяо Ли, слушал его уверенные и веские слова, и на душе у него было смешанно.
— Тьфу! Лицемер! Пустозвон! Он просто хочет отобрать у тебя власть! Цзинь Тан, опомнись! Как только он окрепнет, ты погибнешь первым!
Система всё еще надрывалась, сея раздор и пытаясь разжечь в Цзинь Тане подозрения и страх.
Но в сердце Цзинь Тана царила абсолютная ясность, а вопли Системы вызывали у него лишь горькую усмешку.
Глядя на Сяо Ли, он выразил во взгляде живое одобрение и признательность, слегка кивнув:
— Дядя Ван мыслит глубоко, всё устроено наилучшим образом. Раз вы с уважаемыми министрами будете действовать единодушно, я смогу обрести истинное спокойствие. Отныне все дела в суде поручаю твоему усердию, дядя Ван, действуй смело и решительно, я верю тебе.
http://bllate.org/book/25563/3049478
Готово:
