Чи Нинбао, идя вдоль какой-то безымянной реки, то шёл, то останавливался, и в общей сложности потратил целых два дня, прежде чем наконец заметил человеческое жильё.
В этот момент он совершенно не представлял, какими вежливыми словами и мольбами разжалобить хозяев, чтобы те дали ему хоть немного съестного…
Личико Чи Нинбао размером с ладошку то и дело поворачивалось то влево, то вправо, изящные брови слегка сдвинулись, а губы зашептали: Правый дом, кажется, стоит отдельно и он побольше, да и ворота совсем новые, должно быть, хозяева пожиточнее. Его голос звучал слабо и безжизненно — казалось, скажи он ещё хоть слово, и рухнет прямо здесь, на месте.
Повезло же усадьбе, что оказалась ближе всех к реке: её высокие внешние стены были сложены из крупных камней, а что творится во дворе, Чи Нинбао разглядеть не смог.
Тогда он больше не стал раздумывать, похлопал сухими глазами, облизал пересохшие губы и из последних сил поплёлся к желанному двору.
— Ав! Ав! Ав! — не успела рука Чи Нинбао опуститься для стука в дверь, как этот разнёсшийся до небес собачий лаг оборвал последнюю натянутую струну в его душе.
Падая на землю, Чи Нинбао в полузабытьи думал: «Ух ты, а они держат собак… Раз собак тут столько, то и от их еды мне, наверное, хоть что-то перепадёт…»
Тем временем Чжуан Наньсин тащил домой телегу с добычей, которую только что принёс с охоты, и издалека заметил, как у его ворот кто-то пластом лежит.
«Я же на днях строго-настрого наказывал не выпускать собак! Сами выскочили, что ли?» — думая об этом, он прибавил шагу.
Подойдя ближе, он понял, что никаких собак тут нет — перед ним явно лежал чумазый маленький нищий неизвестно откуда взявшийся.
Чжуан Наньсин вошёл в дом, неся с собой комплект своей прежней чистой одежды — совсем еще новой. Из всех домочадцев он портнее всего снашивал вещи: с тех пор как ему исполнилось пятнадцать, приходилось каждый год шить наряды двух разных размеров.
— Она ушла в седлишко вместе с девчонкой из семьи второй тётушки — платки продавать, — бросил Чжуан Бай брату, даже не поворачивая головы, но вдруг что-то вспомнив, добавил: — Брат, как думаешь, он парень или гэ? Выглядит таким крошечным, совсем не похож на взрослого мужчину, да и лицо грязное, красной точкой не разглядишь.
— —
Не успев даже сбросить котомку с книгами, он бросился в комнату Чжуан Наньсина, на ходу вопя: — Кто там, кто там? Кто в нашем доме? А ну покажись хозяину!
— Понятия не имею, поэтому я и велел тебе его не трогать. Спросим, когда очнётся, — равнодушно бросил Чжуан Наньсин, бросив взгляд на грязного паренька, лежавшего на кровати.
Сколько себя помнил, он всегда был предоставлен сам себе. С самого детства ему приходилось побираться чужими объедками и спать в деревенском коровнике, и так тянулось день за днем, пока ему не исполнилось шестнадцать.
Он впервые в жизни подобрал человека. Постояв в растерянности пару мгновений, Чжуан Наньсин поднял незнакомца, уложил на телегу для добычи и втащил во двор.
Если приглядеться — ну какой из него нищий? Разве что маленький молодой господин?
Стоило Чжуан Байю вернуться из селения после занятий в школе, как он услышал от старшего брата, что тот подобрал у ворот человека. Подобные диковинные происшествия всегда больше всего привлекали похожего на проворную мартышку Чжуан Бая.
После еды он выходил накосить травы для деревенских коров и овец, а то принимался стирать одежду или мыть посуду.
Когда наступало время обеда или ужина, а его никто не звал, он прикидывал время, дожидался, пока люди почти закончат трапезу, и, набравшись бесстыдства, тихонько стучал в чью-нибудь дверь: «Бабушка… не найдётся ли у вас остатков еды?..»
Привычно слегка нахмурив брови, Чжуан Наньсин снял с плеч упряжь телеги, быстрым шагом подошёл к лежащему и лёгким движением перевернул его на спину.
— —
Мысленно он отметил, что этот нищий даже легче их Сяо Цзю, и тут же быстро нащупал пульс на шее незнакомца.
Если бы Чи Нинбао сейчас бодрствовал, он бы непременно заикаясь и бормоча пробормотал: «Это я, это я у тебя дома». Но сейчас отвечать ему было некому.
Кое-кто из односельчан время от времени покровительственно помогал ему: пусть не каждый день удавалось досыта наесться, одеться в тепло и заснуть на нормальной постели, но худо-бедно до шестнадцати лет он дожил без больших потрясений.
Чи Нинбао казалось, что он уже умер и теперь Янь-ван вершит суд, решая, кем он родится в следующей жизни, а короткие пятнадцать лет его прошлой жизни кружились вокруг него чередой безмолвных картин.
— Брат, почему он всё ещё не просыпается? Он что, умер?! — голосил сейчас младший в семье Чжуан, Чжуан Бай, которому скоро должно было исполниться шестнадцать. Устроившись у изголовья брата, он подпёр щёку рукой и во все глаза пристально вглядывался в Чи Нинбао.
Чжуан Бай выглядел истинным книжником: чистенький, с румянцем во всю щеку — любой бы назвал его прекрасным молодым господиным, что составляло разительный контраст с оборванцем на кровати.
— Не болтай глупости, — мягко отчитал он младшего брата и попутно поинтересовался, куда запропастилась младшая сестра.
Всё личико Чи Нинбао было покрыто серым налётом, волосы иссохли, спутались и торчали птичьим гнездом. Одежда на нём состояла из сплошных заплат, а несколько длинных лоскутов свисали неизвестно откуда.
Пока год назад не начался голод: сельчане кто разбежался, кто умер, и для него, вполне естественно, больше не осталось места в этом мире…
Как он ни ломал голову, он не мог понять: почему у него нет ни дома, ни отца с матерью, ни даже уголка, где можно приклонить голову? Ведь он был послушнее и тише большинства детей, ел гораздо меньше их — почему же никто не захотел взять его?
Почему я один-одинёшенек?! Почему нет никого, кто был бы рядом, кто защитил бы меня?! Ради чего всё это?!
Чи Нинбао изо всех сил закричал, вновь и вновь задавая этот мучительный вопрос, пока очертания вокруг него не начали расплываться — кажется, он заплакал…
Эти слова крепко засели в сердце Чи Нинбао, но он так и не осмелился задать их ни единому человеку в деревне.
Потому что ни у кого не было лишнего времени жалеть его.
Но в этот миг вся затаённая обида и горечь хлынули в глаза. Чи Нинбао закусил губу, слёзы ручьями полились по щекам, и он продолжал безмолвно вопрошать небеса, за что выпало такое испытание.
Что же такого непростительного он совершил в прошлых жизнях, раз в этой его так жестоко карают?
Глядя на то, как маленький нищий горько всхлипывает, а побелевшие пальцы судорожно вцепились в одеяло, невозможно было не проникнуться к нему жалостью.
Чжуан Наньсин, изначально планировавший выставить бродягу за порог, как только тот очухается, почувствовал, как в сердце шевельнулось сострадание. Он нерешительно замялся на месте, шаря по карманам в поисках хоть какого-нибудь платка, чтобы вытереть мальчику слёзы.
Он никогда не забудет, как несколько лет назад, вернувшись домой после первых вылазок в горы, застал брата и сестру стоящими на коленях у чужих дверей в надежде раздобыть подаяние.
— Брат… давай оставим его? Мы с сестричкой уже выросли, у нас есть работа, мы зарабатываем деньги. Когда он проснётся, пусть живёт у нас, помогает по хозяйству, а мы дадим ему миску похлёбки. Посмотри на него, он же тоньше нашей сестрёнки — если выгнать его на улицу, он точно помрёт с голоду, — вытирая покрасневшие глаза, выпалил Чжуан Бай, пытаясь скрыть смущение — то ли от собственных слов, то ли от нахлынувших воспоминаний.
Не дожидаясь ответа, Чжуан Наньсин мысленно взвесил все за и против. Кормить ещё одного человека в доме не составит труда, вот только он не знал, каков этот парень нравом и остались ли у него родственники. Если за ним тянется целый хвост родни, об этом не может быть и речи.
— Посмотрим, когда очнётся.
Постояв ещё немного и убедившись, что признаков скорого пробуждения у лежащего нет, Чжуан Наньсин собрался уходить.
— Я пойду в селение, продам добытое за эти дни, а к ночи вернусь. Свари дома каши, как проснётся — покорми его, — наказал он Чжуан Байю и снова принялся вывозить телегу со двора.
Проплакав около часа, Чи Нинбао снова потерял сознание, а пришёл в себя лишь тогда, когда голод властно заставил его открыть глаза.
Сделав усилие, он заставил зрачки шевельнуться и наконец разомкнул веки. Чи Нинбао пребывал в глубоком унынии: «Я что, умер? Почему живот всё равно так сильно урчит?»
Сон, судя по всему, немного вернул ему сил. Опираясь на локти, он попытался приподняться.
— Ой! Ты наконец-то проснулся! Как тебя угораздило свалиться у наших ворот? Откуда ты родом, есть ли кто в семье, есть ли хочешь? — тараторя без умолку, в комнату с какой-то утварью вошёл Чжуан Бай.
На самом деле Чи Нинбао расслышал лишь последний вопрос и поспешно выпалил: Хочу, — а испугавшись, что собеседник не расслышал, повторил ещё громче: — Я хочу есть.
Чжуан Бай поспешно поставил на стол глиняную миску с густой кашей и варёное яйцо. Глядя на то, как Чи Нинбао сидит неподвижно, широко распахнув глаза, он даже растерялся — казалось, тот совсем отупел.
— Ешь давай, она уже не обжигает, долго остывала. Неужели ты ждёшь, пока молодой господин станет кормить тебя с ложечки? — уголки губ Чжуан Бая изогнулись в улыбке, обнажая ровные белые зубы.
На столе стояла большая миска с кашей — притом невероятно густой, сплошь состоявшей из зёрен риса, — горка незнакомых Чи Нинбао лепёшек и тарелка редиски, квашеной в остром перце. А ещё два яйца. Раньше Чи Нинбао доводилось пробовать разве что сырые птичьи яйца, подобранные в лесу, и всякий раз, находя хоть одно, он долго улыбался про себя.
Словно окаменев, Чи Нинбао сидел с совершенно пустой головой.
— Мне… правда можно это съесть? — пробормотал он едва слышно, сам толком не понимая, что говорит и что должен ответить.
— И впрямь какой-то блаженный, — с беспокойством произнёс Чжуан Бай и, не брезгуя его грязной, засаленной одеждой, просто усадил гостя за стол.
Он вложил в одну руку Чи Нинбао варёное яйцо, а в другую — ложку.
Убедившись, что ему действительно разрешено есть, Чи Нинбао потерял способность говорить. Доверившись лишь животному инстинкту, он набросился на кашу, жадно вгрызаясь в лепёшку.
Он знал, что для их деревни яйца — величайшая роскошь, поэтому даже не смел на них зариться. Квашеные овощи казались ему чем-то несущественным, ими всё равно не наешься, поэтому он сосредоточил всё внимание на лепёшках и каше.
Съев чуть больше половины, он, кажется, впервые за долгое время обрёл способность мыслить: «Это точно лепёшка? Почему она совсем не такая, как те, что я ел раньше — мягкая, ароматная? И каши я сроду не пил, чтобы в ней было столько риса… Если я столько съем, не пожалеет ли хозяин и не побьёт ли меня? Ну и пусть побьёт, наевшись досыта, умирать не так обидно».
В голове у Чи Нинбао роились самые разные мысли, но руки и рот работали безостановочно. Он словно махнул на всё рукой: будь что будет, поколотят — так после, а сейчас нужно набивать желудок.
Обе щеки Чи Нинбао раздулись так сильно, что Чжуан Бай невольно вспомнил белку, которая то и дело наведывалась к ним во двор красть арахис.
Лишь спустя довольно долгое время Чжуан Бай заметил, что тот наконец замедлил темп.
— … — Чжуан Бай приоткрыл рот, но так и не нашёл подходящих слов.
Наконец придя в себя, Чи Нинбао украдкой бросил испуганный взгляд на соседа по столу, пытаясь по его лицу угадать, не собирается ли тот расправы. Руки его судорожно теребили край штанин.
Заметив на лице гостя неподдельную тревогу, Чжуан Бай поспешно успокоил его:
— Ешь, ешь, никто не отнимает, всё это для тебя.
Эти слова словно подарили Чи Нинбао невиданную смелость:
— Я… я буду работать у вас по хозяйству! Что угодно делать буду, только позвольте мне остаться… Я ем совсем мало.
Наконец выдохнув всё это на одном дыхании, Чи Нинбао поднял глаза на Чжуан Бая и тут же испуганно опустил их в пол.
Никто не видел, как отчаянно рвалось наружу затаённое в его глазах ожидание.
Он прекрасно понимал, насколько нелепа его просьба: какая же обычная крестьянская семья станет держать лишний рот? Даже если он возьмётся за самую тяжёлую работу и переделает всё по дому, лишней похлёбки для него всё равно не появится.
Но разве это могло помешать ему вновь и вновь предаваться несбыточным мечтам?
— Вернётся брат из селения — с ним и потолкуй. Если он разрешит, останешься, — ободрил его Чжуан Бай.
Старший брат всегда отличался суровым видом, но мягким сердцем — уж он-то точно согласится, в этом Чжуан Бай был уверен.
Однако Чи Нинбао этого не знал, а потому слова юноши ничуть не успокоили того, кто привык к постоянным отказам.
Его порхавшая где-то в облаках душа мгновенно рухнула с небес на землю. Он не держал на них зла — в конце концов, даже этот единственный приём пищи позволит ему продержаться на улице ещё несколько дней.
— Ничего… Я, я буду стирать вашу одежду, у меня теперь есть силы. Спасибо за еду… Я никогда в жизни не ел таких вкусных лепёшек. — Последнюю фразу он произнёс столь тихо, что Чжуан Бай едва ли расслышал, а сам Чи Нинбао легко закусил губу.
Как бы он ни уговаривал себя в душе, взгляд его неминуемо потускнел, веки напряглись до боли, а длинные ресницы покрылись влагой.
Только бы слёзы не покатились из глаз — это выглядело бы слишком жалко.
— Ой, да не нужно стирать… Да, кстати! Это старая одежда моего брата, она тебе маловата, но переоденься пока в неё. В печи как раз вода греется, я сейчас принесу таз, сходишь сполостерёшься… Впрочем, погоди, я сам тебя провожу.
Не дав Чи Нинбао и слова сказать, Чжуан Бай метнулся в кухню за горячей водой.
Чи Нинбао сидел ошеломлённый. Ни один человек за всё время его странствий не был с ним так добр — в лучшем случае ему швыряли чёрствую кукурузную лепёшку, и то считалось за благодеяние.
А эта семья накормила его невиданным доселе вкусным обедом, не стала бить за то, что он съел так много, да ещё и разрешила вымыться и переодеться в чистую одежду.
Его сердце снова затрепетало, забилось птицей в груди.
А вдруг… вдруг они и вправду позволят ему остаться?
http://bllate.org/book/25553/3048334
Готово:
