Под звуки последней песни я встретил свой тридцатилетний рубеж, заливаясь слезами. Отметил просто: старые кореши напились в хлам, пили напропалую и горланили песни. Я нажрался до бесчувствия, с воплями рухнул на обочину и принялся истошно блевать прямо в клумбу у входа в западный ресторанчик на первом этаже.
— Черт, да у меня сейчас даже некому подать руку и оттащить меня домой, — не переставая, матерился я.
— А мы что, не люди? — Су Си посмотрела на меня с презрением.
— Бабы! — выдал я, чувствуя, как перед глазами всё плывет, и меня снова вырвало.
Ян Чжэнь зажал нос и скривился:
— Тьфу! Меньше болтай. Вспоминать свои любовные подвижки — на это у тебя совесть есть.
Мы с Ян Чжэнем и Су Си составляли неразлучную троицу Цзянчченского спортивного университета, а с Ян Чжэнем мы и вовсе росли вместе с малых лет. Стоило этой парочке вдаться в воспоминания, как мои амурные похождения сыпались как из рога изобилия. Они любили рассказывать, как в один прекрасный день я напился, а девушка, которая тащила меня домой, оказалась совсем не той, что в прошлый раз. Все тогда растерялись, гадая, не перепила ли сама барышня и не перепутала ли кавалера, ведь с моего предыдущего застолья прошло, кажется, всего недели две.
Когда интимных знакомых слишком много, в них легко запутаться, и я нередко случалось выкрикивать не те имена спросонья. Сколько раз меня, брошенного очередной пассией, братья Ян Чжэнь и Су Си «подбирали» на улице, и не сосчитать. Наверное, это была карра.
Не знаю, с какого момента я растерзался былой популярности у противоположного пола. Я начал противиться любым чувствам, с головой ушел в работу, и даже простой разговор с девушкой превратился для меня в непосильную ношу. И вот теперь, в тридцать лет, я по-прежнему одинок. Впрочем, моему холостяцкому статусу никто не удивляется: у меня ведь целый букет ярлыков — работа по горло, грошовый заработок, непробиваемый мужлан, бабник да еще и вкусы сомнительные. Но главная причина на самом деле кроется в другом… Мне страшно. Непонятно откуда взявшийся страх с годами становится только сильнее. Чего именно я боюсь, знаю лишь я сам.
Я со всеми ладил, но если уж искать во мне что-то чужеродное, то, пожалуй, дело было в разных взглядах на любовь — или, точнее, в способах справляться с чувствами. Этот разрыв в путях обозначился еще в шестнадцать-семнадцать лет, в ту пору нашей юности, о которой не наплачешься вспомнить, но за которой уже не угнаться. Я очертя голову бросался в омут с головой, добровольно увязая в пучине. Задрав голову к небу — ни солнца, ни луны, склонив взор — обрывки мыслей и чувств, летящих к чертям. Большинство же других молча встречали любое зарождающееся тепло, глубоко закапывая рвущиеся наружу слова на дне бездонной пропасти. Позади осталась юность, мы унесли с собой разные воспоминания и теперь вынуждены до конца дней смаковать эти крохи сожалений. Но кто мог предсказать начало, развитие и финал истории? Всего лишь круговорот причин и следствий. Хорошо хоть, что тогда мы были молоды, хорошо хоть, что наша жизнь только начиналась…
Я уже говорил: всегда найдется песня или строчка, способная тронуть до глубины души. И трогает вовсе не сама мелодия, а пережитое. В определенный момент жизни эта песня случайно оказалась рядом, и еще большим совпадением было то, что ее слова словно описывали нас самих. А вот чего я никак не могу разобрать до сих пор: это песня трогает нас или мы вечно вкладываем душу в песни?
Гу Янь тогда сказал, что меня растрогала не столько песня, сколько мои собственные слова.
Чэн Нин пристально вгляделся в свое отражение в зеркале, а затем опустил взгляд и включил песню Лю Жоин Мы не были вместе:
Та дорога всё петляет, петляет, но все равно ведет домой
Мы держимся за руки, раскачивая их, и никак не можем разжать ладони
Ты, наверное, не знаешь, но потом, все потом я только и думал:
Пойти бы с тобой
Куда глаза глядят?
Знакомый мотив, знакомый голос, знакомые слова вновь пробудили поблекшую юношескую пору и постепенно стирающееся из памяти имя — Сюаньцзы.
Стойте! Не спешите! Прежде чем рассказывать историю о нас с Сюаньцзы, я должен представить вам одну особу по имени Линь Вэй. И хотя я понятия не имею, благом или проклятием стало ее появление и к хорошему или плохому привели перемены во мне…
Во всяком случае, влияние на меня она оказала колоссальное. Наберитесь терпения и выслушайте меня до конца, очень вас прошу!
Как и у всех, моя юность началась в старшей школе, с той самой невзрачной случайной встречи.
В Цзянччене было две лучшие элитные средние школы: Цзянчченская экспериментальная и Первая средняя. Налет старины Экспериментальной школы подчеркивал свежий блеск нового кампуса Первой школы, а выкрашенные в оранжевый цвет корпуса источали неиссякаемый задор.
Каждый подросток, переступивший порог этих заведений, гордился своей альма-матер. Школы разные, философия разная, и поводы для гордости у учеников свои.
Ученики Экспериментальной школы то и дело подсмеивались над ребятами из Первой, мол, те потеряли корни старого кампуса — его ведь отдали под международную среднюю школу Цзянччена, и раз уж их главную цитадель захватили, упустить повод для шпилек было грех. У меня, Чэн Нина, подобных комплексов не было: я сам учился в той самой Цзянчченской международной школе, так что для меня это был просто переезд из старого корпуса Первой в новый. Тех, кто перевелся в Первую школу из международного отделения, было немало, так что насмешки ранили нас не сильно.
В свою очередь, ученики Первой школы охотно подшучивали над ветхостью Экспериментальной: дескать, стены учебных корпусов там облупились до такой степени, что штукатурка сыплется, как пудра с лица разукрашенной старухи, а беговые дорожки на стадионе покрылись таким налетом грязи, что вздувшиеся на резиновом покрытии бугры напоминают женскую грудь. В общем, все мы упражнялись в остроумии. Впрочем, подобные выпады вряд ли сильно задевали учеников Экспериментальной школы — скорее, давали им пищу для наблюдений и фантазий. Тоже мне подарок судьбы.
Лето подходило к концу, и я шагнул навстречу неизвестности. В день зачисления я разглядывал низкие оранжевые здания и выбитую на кирпичной стене традиционными иероглифами вывеску Библиотека. Не помню, о чем тогда думал, но, уставившись на нее пару секунд, я тут же закрутил головой в поисках спортзала. Недолго думая, я сорвался с места на удачу. К счастью, уверенности мне было не занимать, заблудиться я не боялся: при росте метр восемьдесят три, с темной кожей, мощными икрами, длинными ахилловыми сухожилиями и слегка сутулой спиной я чувствовал себя отлично. И пусть красная майка на спине уже наполовину промокла от пота, усталости я не ощущал. Синяя спортивная сумка через плечо раскачивалась в такт моему бегу, лупя меня по бокам и животу, но мне было все равно. Я несся как безумец, пока не остановился у огромного оранжевого монстра — спортзала. И тут же вовсю заржал прямо глядя на здание. Этот озабоченный маньяк от спорта с самого детства слыл отличником у физкультурников и законченным хулиганом у учителей-предметников.
— Вот оно, — ухмыльнулся я, состроив хитрую физиономию.
— Это же баскетбольный зал, теперь эта площадка целиком моя!
Заявив это, я упер руки в бока и снова залился безудержным смехом.
Позднее выяснилось, что я сильно недооценил темпы роста окружающих в старшей школе. Рано возмужав, я с самого поступления в старшие классы больше не вырос ни на сантиметр — мой рост так и застрял на отметке метр восемьдесят три. А вот остальные фанаты баскетбола вокруг меня, уступавшие мне в средней школе, после поступления в старшую один за другим пошли в рост: многие перемахнули за метр восемьдесят, а кое-кто по физической мощи превзошел меня окончательно. Мое превосходство на баскетбольной площадке таяло на глазах, пока не сошло на нет. Признать этот факт означало официально объявить о крахе моей мечты стать профессиональным игроком. Хотя я и сам прекрасно понимал, что в профессиональный баскетбол мне заказана дорога, какой шестнадцати-семнадцатилетний пацан с горячей кровью признается в этом вслух! Черт побери! Застопорившийся рост стал лишь последней соломиной, сломавшей мою веру в баскетбольную мечту и заткнувшей мой упрямый, заносчивый рот. Я жалел себя, но кардинально изменить ничего не мог, оставалось лишь молча сносить удары судьбы и постепенно со всем мириться — точно так же, как и с моей историей любовных неудач, которая была хуже некуда. Позже, в институте, мне приходилось довольствоваться ролью запасного в сборной факультета, и спасало лишь то, что сама наша команда была чертовски сильна.
Отсмеявшись, я попытался проникнуть внутрь спортзала, но в день зачисления парадные двери были наглухо заперты. Делать было нечего, и я прильнул к маленькому окошку в створке ворот, заглядывая внутрь. За узким стеклом обнаружилось небольшое помещение, битком набитое всевозможными силовыми тренажерами — штангами, гантелями и блочными конструкциями. Короче говоря, эдакая мини-качалка.
— Интересно, школа разрешает нам всем этим пользоваться? — бросил я в пустоту, занимаясь чистой воды самовыражением.
— Конечно разрешает! — раздавшийся за спиной голос едва не вышиб из меня душу.
Неизвестно когда за моей спиной оказалась спортивная девчонка: облегающая короткая футболка сверху, спортивная мини-юбка снизу, фигура ладная, пропорциональная, без намека на излишнюю худобу. Напротив, в обтяжку футболки она казалась даже аппетитной — с первого взгляда угадывалось тело, вылепленное долгими тренировками. В руке она держала бадминтонную ракетку и как раз направлялась ко входу, собираясь отпереть дверь. Проходя мимо, она даже не удостоила меня взглядом.
Я остолбенел, а мой взгляд сам собой соскользнул вниз… Черт побери, живущий во мне демон похоти снова принялся за старое.
Внезапно смутившись и неся полную чушь, я брякнул:
— Скажите… вы… вы преподаватель физкультуры?
Боже мой! Что у меня за голова на плечах? Такая молодая и красивая — ну какая она учительница! Учителя же обычно выглядят как тетки-обасаны! И надо же было задать такой вопрос, да еще и притвориться вежливым — меня от собственного поведения едва не затошнило.
— Эй! Я что, по-твоему, так старо выгляжу? — девчонка остановилась и с недоумением уставилась на меня.
И правда! Назвать молоденькую девушку старой — величайший грех, прегрешение перед небесами! Заметив, как я растерялся, она вдруг прыснула со смеху.Сердце моё заколотилось, я почувствовал себя до предела неловко, отвёл взгляд, не смея прямо смотреть на девушку, и в конце концов поскрёб в затылке:
– А… простите, простите, оказывается, вы старшекурсница.
Девушка улыбнулась и сказала:
– Ты ведь новенький, добро пожаловать! Слышала, в этом году набрали несколько спортивных ребят, прямо как я. Спорим, ты один из них!
Я какое-то время не знал, что и ответить, и выдавил лишь: «Да». Перед этой жизнерадостной и умной девушкой образ грозного бунтаря, к которому я привык в будни, мгновенно испарился, превратившись в растерянного «хорошего мальчика».
Старшекурсница продолжила:
– О, я играю в женской одиночке в нашей школьной бадминтонной команде. А ты чем занимаешься?
Я ответил:
– Баскетболом и легкой атлетикой. Эм… я… меня зовут Чэн Нин.
Старшекурсница удивилась:
– О, так ты тот самый Чэн Нин? И чего ты заикаешься? Я слышала от тети, что в этом году пришел спортсмен, который хорош в двух дисциплинах. Ты талант! Второе место в провинции Цзян по метанию копья, а по баскетболу взял первое на уровне всего города. В средней школе твоя команда, должно быть, уже оформила хет-трик на городских соревнованиях?
Я понятия не имел, откуда эта старшекурсница знает столько всего, да и отвечать ей было некогда — все мои мысли занимало… э-э, я снова не удержался и украдкой поднял глаза, чтобы взглянуть на её белоснежные бёдра, выглядывавшие из-под юбки. Беседовать мне хотелось всё меньше, и я невпопад спросил:
– А кто твоя тетя?
Старшекурсница ответила:
– О, моя тетя — учитель физкультуры в нашей школе.
Я вздрогнул, перестал пялиться на ноги и, подняв голову, ещё раз взглянул ей в лицо.
Старшекурсница уперла руки в боки и сделала вид, что рассердилась:
– Ты даже не спросишь, как меня зовут?
– И как же тебя зовут? — осторожно поинтересовался я.
– Линь Вэй.
Имя Линь Вэй казалось каким-то труднопроизносимым. «Лин вэй» — словно «не терять самообладания перед лицом опасности»? — подумалось мне.
Вот только имя Линь Вэй всего год спустя стало лишь мимолётным эпизодом на жизненном пути.
Военные сборы — лучшая сцена для того, чтобы хулиганы проявили свою показушную натуру. Тысяча с лишним человек, словно бурный поток, были погружены в автобусы и отправлены в военный городок на окраине. Я человек чрезвычайно компанейский, поэтому успел перезнакомиться почти со всеми парнями в нашем автобусе. Едва транспорт тронулся, я завопил на весь задний ряд:
– Товарищи, давайте устроим караоке!
Одноклассники молчали, прикрывая рты руками и посмеиваясь надо мной. Тогда я снова крикнул:
– Эй, Толстяк, ты хоть поддержи меня, чёрт побери! И это после того, как мы познакомились в первый же день поступления!
Парень впереди меня через два ряда, которого звали Толстяком, на самом деле был Гу Янем. Гу Янь стал моим первым хорошим другом с момента поступления в школу. Помню, в день подачи документов нас распределяли по классам для военных сборов, и мы с Гу Янем попали в один взвод. Войдя в класс, мы одновременно уставились на последние парты, и в итоге Гу Янь стал моим самым первым соседом по парте. В тот же вечер мы договорились с ним поужинать, и на ужин у нас была, кажется, ланьчжоуская лапша. Для бедных студентов, только что переступивших порог старшей школы, такой миски лапши было более чем достаточно, чтобы наши отношения стремительно потеплели. Я большой любитель длинной чёлки — моя чёлка в выпрямленном виде доставала до носа, но у этого парня чёлка оказалась просто невероятной длины: она даже превосходила мою, в выпрямленном виде её можно было взять в рот. Я посмотрел на лапшу в своей тарелке, потом на волосы Гу Яня — было в этом какое-то странное сходство, и есть мне моментально расхотелось. Я пошутил:
– Чтобы поговорить с тобой, мне сначала нужно раздвинуть твою занавеску.
Короче говоря, с первого взгляда Гу Янь совсем не был похож на пай-мальчика. Но по мере общения выяснилось, что на самом деле он человек с тонкой душой, любящий тишину и ведущий себя сдержанно. По характеру мы дополняли друг друга, и со временем стали самыми закадычными друзьями. С его характером он, разумеется, не стал бы громко отвечать мне при всех в переполненном школьном автобусе, поэтому лишь бросил в ответ раздражённое, но привычное:
– Отвали!
Впереди поднялся какой-то парень — по нему сразу было видно спортивную косточку: высокий, смуглый. Этот оказался куда проще и заявил:
– Я буду петь! Спою Песню о друзьях!
Видимо, сопровождавший нас учитель впереди уже не мог этого вытерпеть, встал и приказал:
– А ну сели на места и сидите тихо!
Мы с высоким парнем тут же испуганно плюхнулись на сиденья, а я тихонько буркнул:
– Чёрт!
Чем вызвал дружный хохот по всему автобусу. Сопровождающий покачал головой и больше к нам не приставал. Притворившись, что говорю тихо, хотя на самом деле меня слышали все вокруг, я передал весточку высокому парню, сидевшему в средней части автобуса:
– Эй, братец, как звать-то?
– Ян Чжэнь! — отозвался тот.
– Ты молодец! Крут! — я поднял большой палец.
– Сам крут! — Ян Чжэнь тоже поднял палец в ответ.
Уже не помню, какой именно учитель сопровождал нас тогда. Трое суток военных сборов пролетели незаметно, словно бешеный скакун промчался у пропасти: как мы занимались и чему нас учили, вылетело из головы начисто. Только позже я узнал, что тогда Сяо Кэ пряталась где-то в самом углу на переднем сиденье этого автобуса. Сяо Кэ — та самая девочка, что навсегда врезалась мне в память.Все с огромным нетерпением ждали разделения на новые классы, ведь это определяло, с кем предстоит провести следующий год. Хорошие они или плохие, красивые или некрасивые — всё это было захватывающим, словно открытие коробки вслепую. Восемнадцать классных руководителей выстроились в ряд: в одной руке табличка с номером класса, в другой — списки учеников, они ждали, пока ребята подойдут и встанут в строй. Мы с Гу Янем и Ян Чжэнем быстро нашли свой класс — искали по порядку, и нужным оказался второй, так что нам очень повезло, мы втроём снова оказались вместе, и первый класс второго года стал нашим новым домом. Мы сбились втроём в кучку и, глядя на снующих туда-сюда смуглых девчонок в форме для военной подготовки, при появлении каждой более-менее симпатичной особы начинали многозначительно и предвкушающе гудеть. К сожалению, большинство девушек, которые казались нам симпатичными, так и не попали в ряды второго класса.
Классным руководителем первого класса второго года был учитель английского, чьё английское имя звучало как Дэвид. Можете себе представить? Это был сорокалетний потрепанный мужик с квадратным лицом и явным налётом житейской сальности. Обращаться к нему по имени Дэвид у нас язык не поворачивался, поэтому мы, давясь от смеха, ласково звали его учителем Дэвидом. Учитель Дэвид обладал просто ангельским характером: казалось, ни насмешки над его внешностью, ни наши шуточки за его спиной, ни издевательства над его забавным провинциальным акцентом не могли вывести его из себя. Уже после начала занятий ученики выяснили, что даже когда учитель Дэвид говорил по английски, чёрт побери, в его речи всё равно проскакивал этот самый местный акцент! Это стало одной из тем для шуток среди учеников на целый год. Лишь спустя очень и очень много времени все осознали, каким же замечательным человеком был тот учитель Дэвид — настолько хорошим, что каждый раз, вспоминая о нём, я испытываю жгучий стыд за наши тогдашние ребяческие выходки.
После начала занятий я быстро освоился на территории школы. Такой самоуверенный подросток, возомнивший себя исследователем и не знающий ни страха, ни упрёка, не упустил бы ни единого шанса исследовать каждый уголок кампуса. Едва начался учебный год, как мы с пацанами начали вести борьбу умов с учителем Дэвидом, используя перемены, обеденные перерывы и самоподготовку для вылазок.
— Эй, Башка, рванем в полуденные часы на заднюю гору? Говорят, каждый день в это время там околачивается полно девчонок, а юбки у нашей формы такие короткие, пойдём глянем! — на моём лице расплылась пошлая ухмылка.
— Не могу, у меня дела в обед, — сходу отказался Гу Янь.
— Какие у тебя могут быть дела? — я украдкой проследил за его блуждающим взглядом, и тот отчетливо говорил, что дела у него действительно были.
— Секрет! — ответил Гу Янь. Я никак не мог этого понять: чёрт побери, да от кого у взрослого парня могут быть секреты? И тогда я применил свой излюбленный приём — захват горла одной рукой.За школьным спортзалом возвышался холм, носивший название Малый Холм Хуэйван. На юге Цзянчэна находилась знаменитая гора под названием Хуэйван: поскольку её северный склон был пологим, а южный — обрывистым, тем, кто взбирался на вершину, оставалось лишь возвращаться обратно тем же путём, откуда они пришли, отсюда и произошло название Хуэйван, что значит Оглядывайся назад. Эта гора была непростой: ходили слухи, будто на ней происходили удивительные вещи, и те, кто поднимался на неё, во сне проживали другую, совершенно иную жизнь.
Конечно, школьная загородная гора не обладала столь чудесными свойствами. У прежнего здания Первой школы — ныне международной средней школы — тоже была такая гора, точь-в-точь как Хуэйван, за тем лишь исключением, что половина её склона была срезана людьми, а край обрыва огорожен забором. Внутри ограды располагалась школьная спортивная площадка, а за ней, у подножия горы, раскинулся старый жилой квартал старого города. Именно оттуда и пошло название Малый Холм Хуэйван. На новом месте Первой школы тоже была своя задняя гора, но в ней уже совершенно не чувствовалось духа прежнего Хуэйван — просто это название перенесли сюда по привычке.После обеда мы с А Чэном прокрались на заднюю гору школы, чтобы устроить исследование. По дороге то и дело попадались прячущиеся парочки — судя по цвету кожи, в основном это были старшекурсники из одиннадцатых и двенадцатых классов. У поворота на задней горе мы столкнулись с Гу Янем: первоклассники после военной подготовки ещё совершенно не умели скрывать свою суть. Гу Янь о чём-то близко беседовал с какой-то девчонкой.
Я протянул руку, жестом велев А Чэну остановиться и спрятаться, а затем громко крикнул в сторону Гу Яня:
— Идет командир отряда диких кабанов! (командир отряда диких кабанов — это прозвище, которое мы дали завучу первоклассников, директору Линь).
Гу Янь смертельно перепугался, в одно мгновение отскочив добрый метр в сторону, а затем принялся озираться по сторонам в поисках директора Линь.
В итоге он разглядел лишь меня и А Чэна, которые прятались за деревом и давились от смеха. Сами стволы деревьев на задней горе были не слишком толстыми, и те участки одежды смеявшихся двоих, что не были скрыты за стволами, так и ходили ходуном — с первого взгляда было понятно, что они замышляют какую-то пакость.
— Эй, вы что, больные? Напугались до смерти! — ворча, Гу Янь запустил в меня летучий пинок, и от удара я повалился на землю.
— Так вот она какая, невестка? Ха-ха-ха! — сидя на земле, я хохотал так, что не мог подняться на ноги.
Девушка приветливо подошла ко мне и А Чэну, а потом знаком велела Гу Яню побыстрее поднять меня.
В те времена любовь Гу Яня и Сяо Кэ вызывала у всех всеобщую зависть.
Но сейчас, для меня, воздух был насквозь пропитан приторно-кислым запахом чужой любви.
http://bllate.org/book/25539/3047027
Готово:
