Глава 23. У других гаремы, а у меня целая грядка редисок!
Набив желудок до отказа, Уинсер поднял руку и посмотрел на часы:
— Как раз вовремя, можно выдвигаться.
— Кхе-кхе! — я поперхнулся и едва не осушил полстакана чистой воды. Услышав это, я жалобно затумонил глаза: — Если бравый воитель продолжит в том же духе, у меня разовьется несварение!
Он бросил на меня холодный, бесцветный взгляд и молча зашагал прочь.
Погодите-ка, куда делось все моё очарование самца?! Этот тип явно страдает фригидностью!
Я поднялся на ноги, тяжело вздохнул и поплелся следом, украдкой показывая средний палец его удаляющейся спине!
Основные войны Империи велись с зергами и чудищами. И хотя их называли чудищами, на самом деле это были любые разумные расы, кроме самих зергов.
На протяжении долгих лет зерги благодаря своей свирепой боевой мощи удерживали самые плодородные земли. Круглый год там не было ни лютых морозов, ни изнуряющей жары — сплошная вечная весна, идеальные условия для размножения и неисчерпаемые ресурсы.
Другие расы постоянно воевали с зергами за земли и ресурсы. У самок зергов был довольно высокий уровень рождаемости, но они крайне редко производили на свет самцов.
Из-за этого на поле боя отправлялись исключительно самки. Самцам же не нужно было нести ответственность за партнёрш на одну ночь; если у самки без чжуцзюня рождался самец, это ещё куда ни шло, но если рождалась самка, её ждала лишь участь быть брошенной.
Когда самки гибли в бою, эти никому не нужные детёныши-самки не получали ничего, кроме нищенских имперских пособий. У них оставался лишь один путь: как можно быстрее вырасти, поступить в военное училище, а затем отправиться на войну.
Это походило на бесконечно замкнутый круг, где бесчисленные малыши повторяли судьбу тех, кто был до них.
Почему же детёныши-самки не пытались заняться чем-нибудь другим? Причина была до смешного проста: они — всего лишь брошенные дети, у них даже не было законной фамилии. Только поступив в военное училище, можно было обрести фамилию и стать гражданами Империи.
Перед глазами детёнышей-самок лежала лишь одна дорога, и они были вынуждены идти по ней.
Я стоял в мертвецкой, чувствуя, как ледяной холод пробирается под одежду, ползет от самых стоп вверх, и сердце сжималось от глухой, кисрящей боли.
Уинсер стоял прямо за моей спиной, и его живое тепло было единственным источником спасения в этом месте.
Один за другим детёныши-самки выстраивались перед рядами холодильных камер, глядя на лежавших там родителей. У некоторых покраснели глаза, другие же — те, кто уже давно познал собственную судьбу — молча и отрешенно смотрели перед собой.
Они не казались совсем маленькими, но были до ужаса тощими, словно воткнутые в землю бамбуковые палочки, а их взгляды были холоднее здешнего воздуха!
— Все эти малыши получили известие о гибели матерей на войне и пришли взглянуть на них в последний раз. Быть может, уже завтра они окажутся на улице, а может, им придется отчаянно драться за кусок хлеба. Они смотрят не только на ушедших родных, но и на собственное будущее... — тихо произнес Уинсер у меня за спиной.
Его легкие, невесомые слова давили на грудь так сильно, что становилось трудно дышать.
Я невольно почувствовал, как защипало глаза.
— Ты первый самец на моей памяти, который пролил слезы из-за этих никому не нужных сирот, — сказал Уинсер. — Происхождение их отцов-самцов уже невозможно установить. Лишь дети знатных самок удостаиваются внимания, но эти слишком просты. Ни один самец не станет возиться с заурядными детростками, с которых нечего взять.
Он холодно бросил:
— Слишком хлопотно. Именно так думают самцы.
Я поджал губы и промолчал, мысленно от всей души проклиная этих бездушных мразей, которые бросают партнерш после ночи любви. Мать твою, я чуть лапы не откинул, пытаясь заделать ребёночка с Чарльдом, а вы штампуете их тысячами и потом палец о палец не ударите!
— Насмотрелись? Если всё, марш отсюда! — Уинсер вдруг рявкнул на стоявших внутри детёнышей-самок, и я удивленно уставился на него.
Раз уж он состоял в организации и так носился с этими сиротами, с чего бы ему вести себя как надсмотрщик?
Стоило Уинсеру умолкнуть, как детёныши перевели взгляды на меня. На Уинсера они глянули лишь мельком, а вот на меня уставились во все глаза, не моргая.
Эта странная толпа детей разного возраста заставила меня покрыться мурашками.
Уинсер развернулся и зашагал вперед, мне ничего не оставалось, как последовать за ним, а малыши гуськом потянулись следом.
— ...Зачем ты так на них кричал? Эти дети и так достаточно настрадались, — тихо спросил я. Уинсер скосил на меня глаза, и во взгляде не было ни капли тепла.
— Они не привыкли, что с ними сюсюкают. Если ты проявишь мягкость, они лишь истолкуют это неверно. Им нужны предельно четкие и понятные указания, — бросил он.
Я промолчал на это заявление. Они же дети, а не маньяки какие-то.
Уинсер словно прочитал мои мысли:
— Когда-то я был одним из них. Вместо мягких слов куда эффективнее озвучить прямые требования и сразу дать понять: забота о них имеет вполне конкретную цель, это норма. Только тогда они смогут спокойно поесть.
Услышав это, я с удивлением посмотрел в спину Уинсеру. Выходит, его детство было не из легких. Неудивительно, что он такой ледяной. Я обернулся на шагающих следом детей и заметил, что все они неотрывно пялятся на меня, буквально провожая взглядом каждый мой шаг!
От легкого сквозняка в мертвецкой по коже побежали новые мурашки.
Я поспешил сделать пару шагов, чтобы догнать Уинсера:
— Эй, Уинсер, почему эти малыши так на меня смотрят?
Уинсер шел не оборачиваясь:
— Наверное, принимают тебя за отца-самца, который пришел забрать их домой. У них всегда так: либо матушки внушали им, что однажды придет самец и заберет их, либо они сами тешили себя фантазиями, будто отец уведет их отсюда. Вот они и пялятся на тебя, гадая, не чей ли ты папаша, и нервничают, кого же именно ты заберешь...
Шаги Уинсера на мгновение замедлились, но он тут же непринужденно продолжил идти, только голос стал намного тише: — ...Когда вырастут, поймут, что всё это было лишь пустыми мечтами...
Я смотрел на широкую спину Уинсера и чувствовал себя паршиво. Наверняка он в детстве тоже так мечтал, а потом дождался лишь горького разочарования и отчаяния. Не выдержав, я шагнул вперед и похлопал его по плечу:
— Эй, брось ты. Теперь-то о них есть кому позаботиться, верно?
Уинсер ничего не ответил, но вроде бы едва заметно кивнул.
На самом деле Луджер со своей компанией всё просчитал заранее, операция была спланирована до мелочей, так что в моём понимании все формальности утряслись за один день. Те бумаги, где требовалось участие самца, я подписал сам, а благодаря блату Бигаса дело пошло быстрее, чем фастфуд готовится.
Заполучив эту свеженькую партию «маленьких бедолаг», мы загрузили их по машинам и прямо так покатили в первый в Империи «детский дом», расположенный на дальние окраины столицы.
Огромные четырехэтажные здания напоминали школу: там красовалась столовая и полукруглое здание библиотеки. Это возвели в первую очередь, а остальная инфраструктура появится позже.
Издалека всё это до боли напоминало земные университеты.
Это было не просто новое здание, а первый в истории приют, а я — первый директор этого первого приюта. При этой мысли в груди тотчас забурлила невероятная, почти героическая удаль.
Мы с Уинсером привезли детвору в приют, и я, словно курица-наседка, завел эту стайку цыплят внутрь, попутно пытаясь что-то объяснять. Впрочем, львиную долю работы взял на себя Уинсер — я ведь и сам оказался здесь впервые.
Переступив порог, мы обнаружили еще нескольких незнакомых самок зергов, приглядывающих за доброй тритцаткой ребятишек — судя по всему, они занимались тем же самым.
Уинсер быстрым шагом направился к ним и о чем-то заговорил, после чего взгляды незнакомцев сменились с настороженных на куда более мягкие.
Я так и застыл столбом посреди холла, охраняя свою стайку цыплят. Уинсер вместе с теми незнакомцами и детьми подошел ко мне.
— Так вот ты тот самый самец, о котором говорил господин Луджер. Часть твоей крови досталась и мне, благодарю. Меня зовут Тила, — высокий, жилистый самец шагнул вперед, глядя на меня сверху вниз. Лицо его оставалось правильным и бесстрастным, но в глазах читалось одобрение.
— Не стоит, да не за что! — поспешно улыбнулся я.
После этого дружелюбного начала и остальные самки подошли поприветствовать меня. Как выяснилось, все они в прошлом были военными, получившими ранения на фронте — кто-то лишился способности к продолжению рода, у кого-то было слабое здоровье. Луджер устроил их на работу в приют: здесь они могли и воспитывать детвору, и получать вполне приличное жалование.
Похоже, Луджер и впрямь возомнил меня матерью Терезой!
Глядя на эту толпу взрослых и детей, которым теперь предстояло жить за мой счет, я почувствовал, как меня заливает сияние святости. Казалось, еще чуть-чуть — и я смогу превратиться в солнце, освещающее всю землю!
С боевым настроем мы вместе с Уинсером кое-как расселили детвору, а один из отставных военных взял на себя роль шеф-повара, так что мы впервые поужинали на новом месте.
И тут эта банда малышей обступила меня плотным кольцом. Они смотрели на меня во все глаза с невыразимым трепетом и надеждой, хотя лица по-прежнему сохраняли то каменное выражение, будто перед тобой мини-копии Чарльда.
— Кхм... — я прекрасно понимал, что они гадают, чей же я самец. Все эти дети отчаянно жаждали отцовской любви, и от их пронзительных, полных ожидания взглядов мне стало не по себе. Я принялся по очереди трепать их по макушкам.
— С сегодняшнего дня этот дом — ваше убежище. Вы — дети этого места, и если вас что-то обидит, рассказывайте воспитателям. Если чего-то захочется — тоже говорите. Раньше вы могли не знать друг друга, но отныне вы — одна семья.
Я нежно прижал к груди одного из малышей — черт, а он тяжелый!
Я взмахнул рукой:
— Меня зовут Фу Лянъянь, отныне я ваш отец-самец, а вы все — мои дети. Пока этот приют существует хоть день, никто из вас не будет брошен!
В тот же миг глаза ребятишек вспыхнули ярким светом, и они гурьбой набросились на меня, повалив на пол. Впрочем, я подозреваю, что они просто хотели меня обнять, да только моя грудная клетка оказалась недостаточно широкой = =
Пока я соображал, что к чему, на мне уже громоздилась куча бесстрастных мелких тел, которые усердно терлись о меня лицами. За их спинами трепетали мягкие стальные крылья, сбегавшиеся со всех сторон и создававшие такую теплую, суматошную давку!
— Отец-самец!
— ...ец.
— Отец-самец...
Пусть лица малышей и казались застывшими, голоса у них были чудесные — мягкие, нежные. Они растопили мое сердце до последней капли, и я в полной мере прочувствовал всю радость глуповатого папаши.
В этот самый момент я отчетливо вспомнил слова Луджера: в конце концов все самки сойдут по тебе с ума!
Только теперь я понял: в глазах этих самок я выгляжу как святой отец из белоснежного лотоса, как идеальный мужчина для любого взрослого зерга, как ненормальный дурак для остальных самцов и как тот самый родитель, который наконец-то вернулся домой после долгих лет разлуки, в глазах сирот!
Пропало дело, теперь мне точно не видать популярности среди самцов...
Уинсер стоял в стороне, и его холодное лицо постепенно теплело. Тила и остальные самки вынесли из кухни блюда и замерли на пороге, ошеломленно наблюдая за этой сценой. В их глазах отражался самец, излучающий родительскую нежность и всепринимающую теплоту, который позволял детям вовсю резвиться на нем. Среди самок такое было просто немыслимо. Это казалось иллюзией, прекрасным сном. Но теперь в этом наспех созданном общем доме постепенно зарождалось нечто подлинное — тепло человеческого очага, та самая настоящая жизнь.
Какое-то время дети восторженно звали меня отцом, а взрослые молчали, украдкой вытирая покрасневшие глаза.
Глава 24. У меня тысячи сыновей!
Вечером я затянул тем малышам сказку, которую в детстве мне рассказывала приемная мать — про Али-бабу и сорок разбойников, про Золушку и Белоснежку. Что забывал — то на ходу додумывал.
Эти маленькие лица-кирпичи казались донельзя развитыми не по годам, но в том, что касалось отца-самца, он явно был для них существом из области фантастики. Слушали меня они с поразительным вниманием.
Насупив брошки, навострив ушки, не моргая уставившись на меня — разве что блокноты для записей не достали. Даже студенты при подготовке к научным изысканиям не проявляли такого усердия!
Обладай китайские школьники таким упорством, они бы давно захватили мир, и подмять под себя весь Тихий океан не составило бы труда!
Я-то рассчитывал быстренько уложить их спать, но не тут-то было: стоило сказке закончиться, как эта малышня уставилась на меня во все глаза, взбодрившись еще сильнее = =
Уинсер всё это время стоял в дверях, прислонившись спиной к косяку, и, заметив мою кривую усмешку, лишь беспомощно покачал головой, мол, сам же всё испортил.
— Отбой! Спать! — Уинсер шагнул внутрь со строгим выражением лица. — Тот, кто завтра не поднимется вовремя, будет наматывать десять кругов вокруг приюта!
Видя этот боевой настрой, я тут же поднял перед ним большой палец:
— Истинно дух классного руководителя! Теперь ты еще и вахтер общежития!
Уинсер с царственным видом бросил на меня взгляд сверху вниз, заставив меня слегка поежиться, но мелкие тут же выскочили вперед, встав передо мной и загородив меня своими худенькими ручонками.
Следом за ними поднялись и остальные дети, дружно встав в защитную стойку.
Черт побери, да это же натуральный бунт студентов против суровой вахтерши!
Растроганный до глубины души, я подошел и потрепал каждого по макушке:
— Хорошие мои, батя не зря о вас заботится! — я самодовольно зыркнул на Уинсера, но тот с абсолютно непроницаемым лицом скрестил руки на груди и вышел.
— Ладно, спите давай, бате тоже пора домой, — я похлопал своих сыновей по головам. Эх, мать твою, иметь столько сыновей — та еще работенка, руки отвалились гладить.
Один из детёнышей постарше ухватился за край моей одежды и с тем же невозмутимо-милым выражением лица протянул:
— Разве отец-самец не живет с нами?
Я неловко ухмыльнулся:
— Вы уже большие, а самке с самцом не положено жить под одной крышей. Когда вырастаете, с батей спать больше нельзя, поняли? Марш в кровати, ведите себя хорошо.
На лицах детей отчетливо читалось разочарование. Понурые, они побрели обратно под одеяла — кто спал в этой комнате, повалился на месте, а из других спален дети молча разошлись по своим углам. Я проводил их тоскливым взглядом.
Вдруг у меня за спиной материализовался Уинсер:
— Какой же ты... странный самец.
Я от неожиданности подпрыгнул, кривя губы в усмешке. Чарльз вечно твердил, что я мягкосердечный, а в устах этого типа я превратился в странного. Вот же...
Я не стал с ним спорить, накинул куртку и вытащил коммуникатор, чтобы проверить время. Стоило включить экран, как на меня обрушился водопад пропущенных сообщений — в основном от Чарльза, но попадались и от Луджера с Бигасом.
— Черт! — увидев внушительный список звонков от Чарльза, я с досадой тут же набрал его номер, одновременно ускоряя шаг к выходу.
— Я тебя провожу, — Уинсер последовал за мной, кивнув на домашний аэрокар.
Я молча кивнул в знак согласия — так удастся добраться гораздо быстрее:
— Спасибо огромное!
Пока Уинсер заводил мотор, вызов наконец прошел.
— Алло, Чарльз? Прости, коммуникатор лежал не при мне, я не видел твоих вызовов, — выпалил я на одном дыхании, страшно боясь, что он о чем-то не том подумает.
Голос Чарльза звучал на удивление спокойно:
— Вот как. Ты впервые возвращаешься так поздно, я просто волновался.
— Да всё в порядке... — я виновато улыбнулся. — Дорогой, я уже еду домой. Если хочешь спать, не жди меня, ложись.
— Угу, понял, — голос Чарльза стал глуше. — Сегодня я ходил на обследование.
Я моргнул:
— И как? Что сказали врачи?
Низкий, бархатный баритон Чарльза завис в волнах связи:
— ...Всё еще ничего.
— Чего именно ничего? — я опешил.
На том конце провода на мгновение повисло молчание, после чего Чарльз бросил короткое «ничего страшного». Я кивнул, заметив подъезжающий аэрокар Уинсера, бросил на ходу пару слов, сбросил вызов и запрыгнул в салон.
Тем временем Чарльз сидел за обеденным столом. Перед ним остывал ужин, покрывшийся беледой корочкой застывшего жира.
Его широкие плечи слегка ссутулились, а взгляд был прикован к листу медицинского отчета в руке.
В теплом свете ламп пустая, молчаливая комната казалась еще более безжизненной. Чарльз медленно поднял голову, в глубокой темноте его карих глаз таилась непроглядная тьма. Медленно, дюйм за дюймом, он скомкал бумажный лист, превращая его в бесформенный ком, а затем разорвал на клочки.
Шуршание рвущейся бумаги разносилось по тишине, и мелкие обрывки падали прямо в тарелку с остывшей едой.
Чарльз был пугающе тих.
Выбравшись из машины, я вежливо поблагодарил Уинсера, развернулся и случайно заметил Чарльза, стоявшего у окна на втором этаже. Заметив мое возвращение, его суровое лицо смягчилось, тронутое едва заметной улыбкой.
Я тоже невольно расплылся в улыбке, чувствуя, как в груди разливается тепло. Я бегом бросился к двери, взлетел наверх и, оказавшись рядом с Чарльзом, легко обнял его.
— Я же просил ложиться пораньше, чего ты ждал? Или имперский центр завтра тоже отменяет работу по воскресеньям?
Чарльз развернулся ко мне, склонился и поцеловал в губы. Я на секунду замер, но тут же приоткрыл рот, сплетаясь с ним языками, и ответил на жаркий, затягивающий поцелуй.
— Лянъянь, я хочу...
В пору расцвета сил мужик готов запрыгнуть на любую вертикальную поверхность, и мы оба, повалившись на кровать, моментально вспыхнули. Самому мне не хватало выдержки, да и страсть давала о себе знать. Но, вспомнив, как вымотался за сегодняшний день и что завтра снова придется пахать с новыми силами, я заставил себя проявить волю.
— Нет, завтра у нас куча важных дел, давай на сегодня закончим, — пробормотал я, прикусывая кончик его языка и отрываясь от поцелуя.
Движения Чарльза на миг замерли, но он тут же продолжил стягивать с нас одежду, да так страстно, что у меня едва не помутился рассудок.
— Нельзя... милый, — я запустил пальцы в его растрепанную челку и нежно поцеловал в губы. — Сжалься, грозный воитель. Завтра и правда будет адски тяжело, вот разгребем всё через пару дней, тогда и оторвемся.
Чарльз тяжело дышал, глядя на меня затуманенными глазами. Его мускулистое тело с рельефными, полными взрывной силы мышцами тяжело опустилось рядом со мной на постель, не издав ни звука.
Конечно, было бы неплохо хорошенько расслабиться, но я прекрасно понимал его состояние и ничего не мог поделать. Пришлось гасить свет и прижимать к себе эту огромную тушу (Чарльза) так крепко, насколько хватало рук.
— Спи давай, я люблю тебя.
— ...Угу, — глухо отозвался Чарльз.
День выдался на редкость изнурительным, и стоило мне закрыть глаза, как я тут же провалился в глубокий сон.
Во сне вокруг меня резвилась целая толпа детей, а Чарльз стоял в стороне, наблюдая за всем издали. Я махал ему рукой, но он так и замер на месте — всё такой же невозмутимый, смотрящий издалека...
Глава 25. Законы самок
Только утром я вспомнил, что до сих пор так и не рассказал Чарльзу про приют.
Суета закрутила меня так сильно, что собственный мозг казался опустошенным трудами Луджера.
Пока Чарльз завязывал мне галстук, я ласково провел рукой по его щеке и выложил всё как на духу. Чарльз выпрямился и аккуратно затянул узел на моем галстуке.
— Неплохо, — бросил он.
Я с облегчением выдохнул:
— Правда? А я уж думал, ты разозлишься. Вспомни хотя бы историю с Даланем — тогда ты впервые вышел из себя. А тут сразу столько детей, я боялся, что тебе станет не по себе.
— Я думал об этом, Лянъянь. Ты относишься ко мне слишком хорошо, и я становлюсь слишком жадным. Я вполне доволен тем, что мы можем жить вот так, — Чарльз сделал шаг ближе, поднял руки и мягко обнял меня. — Занимайся тем, чем должен. Я буду стоять у тебя за спиной и поддерживать во всем.
Я улыбнулся:
— Чарльз... Как же здорово, что ты меня понимаешь. Ты просто не представляешь, какие эти дети милые и послушные! Вырастут — один будет готовить тебе еду, двое составят компанию в картишки, трое соберутся за маджонгом, а из остальных сколотим футбольную команду, делай что хочешь!
— Я хочу, чтобы ты просто был со мной, — неожиданно произнес Чарльз.
Я замер. Мы молча смотрели друг на друга, окутанные тягостной, давящей тишиной, в которой нечто невидимое сплеталось воедино, не желая отпускать.
Поцелуй — легкое касание губ, едва уловимый укус за нежную кожицу, мгновенно окрасившуюся в ярко-алый цвет. Мы соприкасались мягкими губами, словно стирая границы, изливая друг другу накопившуюся тоску, переплетаясь так, что уже невозможно было разойтись. Наконец губы разомкнулись, пуская нетерпеливого партнера в танец на теплых кончиках языков — до того приторно-сладкий, до слез щемящий страх расставания и отчаянное стремление вжаться друг в друга, словно нас могли силой развести в разные стороны.
Тихий стон смешался с сбитым дыханием, растворяя жар во всем окружающем пространстве.
— Лянъянь, на самом деле я боюсь... — глубокие карие глаза Чарльза неотрывно смотрели на меня, влажные губы замерли на моем лбу.
Это был не самый глубокий поцелуй и не самая страстная ласка.
Я приоткрыл рот, чувствуя, как от лба по всему телу разливается теплая волна — прямо как в тех романах, где герои осваивают высшие техники цигун. Невероятно тепло, до дрожи в коленках.
— Бояться нечего, — я поднял руку и положил ладонь на затылок этого мощного, внушающего невольный трепет мужчины, всё еще чувствуя жар на собственном лбу. — Я же не делаю ничего дурного, с чего вдруг страх?
Губы Чарльза шевельнулись на моем лбу:
— Лянъянь, если бы ты творил зло, я бы ни капли не испугался. Потому что я бы прикрыл тебя, какую бы глупость ты ни совершил, я бы встал перед тобой стеной. В этом мой долг, в этом смысл моего существования. Любимый человек должен быть твоим надежным тылом, и я хочу стать твоим убежищем, ожидающим тебя за спиной в любую минуту, когда я понадоблюсь.
Он помолчал, и в его суровых, мужественных словах прорезалась самая искренняя, незащищенная нежность:
— Но ты слишком добр, и многие хотят урвать кусок этой доброты. Я могу отгонять чужие посягательства, но бессилен против тебя самого и твоей привычки раздавать это тепло направо и налево. Я боюсь, что в один прекрасный день ты переборщишь со своей заботой, привыкнешь делиться ею со всеми подряд — и тогда уже не сможешь остановиться.
Я молча смотрел на его грудь — такую широкую, готовую в любой момент защитить мои права. И при этом этот самый человек до безумия нуждался в крохах моего тепла.
— Ну перестань... — мой корявый язык никак не находил нужных слов утешения. Совсем как в детстве: когда плакала девочка за партой перед моим носом, я мог выдавить из себя лишь «ты в порядке?» или «хватит реветь», куда там до учительской конфетки, способной решить все проблемы.
Я распахнул руки и крепко-крепко обнял Чарльза. Смутное чувство подсказывало мне, что именно этой уверенности ему так отчаянно не хватало.
Вскоре коммуникатор подал голос.
Только тогда мы неохотно отстранились друг от друга.
— ...Пора, — сказал Чарльз. — Опоздаешь.
Бросив напоследок пару шуток и выпросив поцелуй в щеку, я наконец выскочил из дома. Уинсер уже ждал меня внизу в аэрокаре — Луджер приставил его ко мне в качестве напарника, и на ближайшие дни он должен был повсюду сопровождать меня.
Устраиваясь на сиденье, я всё еще обдумывал слова Чарльза. Ему катастрофически не хватало чувства безопасности — звучало комично, ведь кто-кто, а Чарльз превосходил меня во всём, с чего бы ему страдать от неуверенности?
Поначалу я думал так же, но позже до меня дошло: Чарльз силен во всём, кроме одного. Он лишен моей легкости бытия, и в глубине души он по-прежнему мерит меня одной меркой с теми самыми самцами.
Именно поэтому любое проявленное мной тепло заставляло его гадать, не скрывается ли за этим какой-то подвох.
— Скажи, о чем вообще думают самки? — повернувшись к Уинсеру, поинтересовался я.
Тот бросил на меня взгляд:
— Как устранить помехи и заполучить желаемое.
— ...Ну вы и правы на удивление, — нервно усмехнулся я.
Помолчав немного, я добавил:
— Знаешь, чувства — это прямо как критические дни у девчонок. Вроде бесят до скрежета в зубах, но если они задерживаются хотя бы на день, начинаешь паниковать. Когда приходят — больно и паршиво, но если пропали совсем — дело дрянь.
— Тогда лучше бы их вообще не было, — холодно изрек Уинсер.
Я фыркнул со смеху:
— А ты понимаешь, что это значит? Вариант первый: ты залетел. Вариант второй: ты стареешь.
— Без разницы, — последовал ответ.
Я изумился:
— Какая фаталистическая легкость! Тебе совсем не страшно? Для девушек это вообще-то кошмар наяву.
Уинсер глянул на меня исподлобья:
— У меня не бывает критических дней.
Черт побери, я ведь совсем забыл, что этот тип — зерг! Впрочем... я покосился на Уинсера. Интересно, если бы у самок-зергов были эти дни... точнее, «эти недели»! Они бы случались из писюнов или из заднего прохода?
Если из писюнов... Я живо представил картину, как целая рота суровых мужиков раз в месяц коллективно страдает кровавым мочеиспусканием, и меня аж передернуло!
Мать моя женщина, это же полнейшее безумие! И куда им прокладки-то лепить?
Я покатился со смеху прямо на сиденье, а Уинсер глянул на меня так, будто мысленно прикидывал, в какую больницу меня лучше сдать.
— Эй, — отсмеявшись и вспомнив про Чарльза, я снова повернулся к нему. — Уинсер, мой возлюбленный последнее время ходит сам не свой. Хочу сделать ему подарок, как думаешь, что лучше подарить?
Уинсер странно посмотрел на меня. Обычно самцы называют своих законных супругов просто самками или по имени. Увидев, как я обратился к Чарльде, он на мгновение замер и только потом ответил:
— Не знаю.
Я странно нахмурился:
— Как это ты не знаешь, вы же все самки? Разве у тебя нет никаких желаний?
Уинсер насмешливо бросил на меня косой взгляд, и вдруг машина остановилась. Бам! Одна ладонь ударила по спинке сиденья прямо у моей головы. Четкие черты лица Уинсер отблескивали в холодном свете салона мрачными оттенками — выдающиеся, леденящие, острые! Особенно те глаза, что яростно уставились на меня. Мои зрачки сузились!
— Чего хотеть? Конечно, тебя.
Я:
— А?
Сам же задав вопрос и сам же ответив, он хриплым голосом быстро произнес:
— Того, чего хочет он, — это убить тебя! Сожрать тебя! Проглотить тебя! Чтобы ты целиком растворился в его теле, и никто не смог тебя забрать, кроме него самого! Он хочет контролировать тебя! Запереть тебя! Завладеть тобой!
— …
— Что, не веришь? — Уинсер прищурился.
Я дернул уголком рта:
— Да как такое возможно, Чарльд же не… извращенец.
— Еще как извращенец! — Уинсер в упор посмотрел мне в глаза, без колебаний вторгаясь в ход моих мыслей. — Каждая самка такая! Они прикрываются фиговым листком приличий, скрывая свои желания, а в глубине души готовы до смерти жаждать обладания этим человеком! Они кричат в сердцах: почему самец не может принадлежать только одному ему?! С какой стати им делиться?! Никто и никогда!
Я остолбенело смотрел на него.
Уинсер насмешливо усмехнулся, снова откинулся на сиденье, повернул ключ зажигания и завел флаер.
— Испугался? Когда ты сорвешь с самцов насекомых покров приличия и увидишь их истинное, первозданное лицо, ты все поймешь.
Уинсер не удостоил меня даже взглядом, его тонкие губы шевельнулись:
— Думаешь, почему самцы насекомых так ненавидят самок — дело только в характерах? Ха, это страх, который подает само тело. А ты — просто глупец, который растерял все мозги, шатаясь где-то на чужбине. Имперские законы существуют уже тысячу лет, и в них, разумеется, есть свой смысл, отвечающий требованиям нашей расы и эпохи.
Мне показалось, что в его словах скрывается какой-то намек. Выглядел он очень странно, но в то же время говорил вроде бы разумные вещи. Однако, испуганный его недавней выходкой, я не удержался от бормотания:
— Самку расписал так жутко, а ведь самому же еще замуж выходить.
Уинсер равнодушно произнес:
— Я ищу лишь сильнейшего. Сильнейшего, способного вынести мою страсть.
— Ну тогда тебе крышка, замуж не выйдешь, — я скривил губы.
Нынешние самцы — за исключением разве что парочки исключений — сплошь ленивые дармоеды, а таких редких экземпляров, как я, он и вовсе называет глупцами.
Разве это не тупик? Я закатил глаза: разве что ему останется сойтись с какой-нибудь самкой в пылкой и нежной любви!
http://bllate.org/book/25410/3029235
Готово:
