Линь Лэтянь, не проронив ни слова, подозвал маленького евнуха. Тот помог ему взобраться в паланкин. Лэтянь, чье тело было изнеженным и чувствительным, почувствовал острую, пронзающую боль в боку.
— Черт возьми, с этим Хань Ци точно что-то не так! — в сердцах выругался Лэтянь. Мало того, что тот не подхватил его, когда он чуть не упал, так еще и приложил такую силу.
Система, не в силах больше наблюдать за его глупостью, подала голос:
— Хань Ци — это бывший Седьмой принц, седьмой брат Цзун Яня. Ты чуть было его не прикончил.
Когда паланкин подняли, Лэтяня качнуло, и он лишь тогда пришел в себя, пораженно воскликнув:
— Он… он… он что, пластическую операцию сделал?
В воспоминаниях Линь Лэтяня этого человека не было.
Система пояснила:
— Когда ты приказал устроить на него засаду, он был всего на два года старше нынешнего Цзун Яня.
На вид Хань Ци было лет восемнадцать, а значит, прошло уже пять-шесть лет — неудивительно, что он изменился с детских лет.
Лэтянь долго молчал, погрузившись в раздумья, а затем с горечью прошептал:
— Значит, у меня теперь два сына?!
Система отозвалась:
— Раз ты так считаешь, пусть будет так.
Чтобы возвести Цзун Яня на престол, Линь Лэтянь не жалел сил, а его руки были по локоть в крови. Он истребил всех братьев Цзун Яня, и лишь Седьмой принц, Хань Ци, по всей видимости, ускользнул из сетей.
Мать Седьмого принца рано скончалась, поддержки при дворе у него не было. Линь Лэтянь в сговоре с Управлением астрономии внушил покойному императору, что Седьмой принц проклят и приносит несчастья родителям. Император сослал его в богом забытый край, изгнав из столицы.
Но жестокий Линь Лэтянь не остановился на этом: чтобы вырвать сорняк с корнем, он отправил людей убить принца по дороге в ссылку.
Никто не ожидал, что Седьмой принц выживет, сменит имя на Хань Ци и затаится у него под боком.
Лэтянь задрожал:
— Он что, пришел мстить мне?
Система ответила вопросом на вопрос:
— А как ты думаешь?
— О боже! — Лэтянь в теплой кабинке паланкина крепко обхватил себя за плечи. — Это же… это же самый классический сюжет из любовных романов!
В прошлом мире Лэтянь уже обсуждал с Системой: для любви между героями в старых романах просто необходима кровная вражда.
— Мучительная любовь, глубокие чувства! — Лэтянь с чувством прижал руки к груди, подражая героине старой драмы. — Чтобы отомстить мне, Хань Ци обязательно заточит меня, будет хлестать плетьми, жестоко унижать, терзать тело и душу, пока мое хрупкое тело не станет подобно рваной ветоши!
Система: «Будь добр, приди в себя. Ты мужчина, он тоже мужчина. Вы не в любовном романе».
Лэтянь мгновенно изменился в лице и расплылся в ехидной улыбке:
— Ты наконец признала, что это новелла в жанре даньмэй.
Система промолчала.
— Считаю своим долгом напомнить, что смерть прежнего Линь Лэтяня — дело рук Хань Ци, — подчеркнула Система, надеясь, что Лэтянь протрезвеет.
Лэтянь хихикнул:
— А какое мне дело до того, что Линь Лэтянь погиб от рук Хань Ци?
Система спросила:
— Поясница уже не болит?
Забытая на мгновение боль тут же вспыхнула с новой силой, словно острым шилом начали колоть в бок. Лэтянь побелел от боли, а Система, казалось, была готова «сломаться» от ехидства.
Дунчан находился недалеко от дворца. Хань Ци шел шаг за шагом, приближаясь к дворцу, где когда-то жил. Он так крепко сжимал фонарь, что костяшки побелели, а в его взгляде, скрытом тьмой, читались холод и пугающая решимость.
Как только паланкин Линь Лэтяня показался на горизонте, дворцовые служанки склонились в поклоне. Их вид был полон трепета, и этот страх вернул Хань Ци самообладание.
Как бы он ни ненавидел человека в паланкине, тот был опасным противником. Хань Ци приложил столько усилий, чтобы сменить личность и подобраться к нему, — он не мог позволить себе опрометчивых поступков. Нужно сохранять хладнокровие и притворяться, иначе один неверный шаг погубит всё.
В паланкине Лэтянь, держась за поясницу, морщился и стискивал зубы, боясь издать хоть звук.
Хань Ци и представить не мог, что «Девятитысячелетний», которого он так опасался, — это вот такое недоразумение.
— Девятитысячелетний, мы прибыли во дворец Цзычэнь.
Лэтянь поспешно выпрямился, разгладил складки на своем расшитом халате и спросил Систему:
— Все нормально?
Система ответила:
— Вполне. Твоя «женственность» выглядит очень сдержанно.
Лэтянь: «...» Ну ладно.
Хань Ци отступил на полшага и приподнял полог паланкина. Возможно, от тепла внутри кабинки, на бледных щеках Линь Лэтяня проступил легкий румянец, и в свете фонарей он выглядел поразительно красивым. Хань Ци лишь мельком взглянул на него и тут же отвел глаза, проклиная про себя: «Демонический облик, несущий гибель стране».
Услышав о возвращении Линь Лэтяня, Цзун Янь, забыв об обеде, бросил нефритовые палочки и выбежал наружу. Чжу Чучу, спотыкаясь, побежала следом.
— Сяо Линь-цзы!
На этот звонкий зов Хань Ци обернулся и увидел последнего из своих братьев — правящего императора Цзун Яня.
Лицо Цзун Яня расцвело в улыбке, и он с разбегу бросился в объятия Лэтяня.
У Лэтяня от боли в пояснице вырвался стон, но он сдержался и с теплой улыбкой произнес:
— Ваше Величество, соблюдайте приличия.
— Сяо Линь-цзы, ты же говорил, что слишком устал и не вернешься во дворец? — Цзун Янь обнимал его, и казалось, что у него за спиной виляет невидимый хвост. Он смотрел на Лэтяня блестящими глазами, словно вся его радость на сегодня была сосредоточена в этом мгновении.
«Черт, какой же он милый».
Лэтянь теперь прекрасно понимал тех родителей, которые балуют своих детей: ребенок был настолько очарователен, что ругать его не поднималась рука.
Он слегка наклонился и нежно погладил Цзун Яня по виску, прошептав:
— Ваше Величество, я слышал, вы прогнали чиновников Яна и Э? Это правда?
— Они мне надоели, скучные, — Цзун Янь взял Лэтяня за руку и потянул во дворец. — Сяо Линь-цзы, прислужи мне за трапезой, Чучу такая неуклюжая.
Чжу Чучу стояла в стороне, с мольбой глядя на Линь Лэтяня. У Цзун Яня был скверный характер, и сегодня ей досталось немало упреков.
Линь Лэтянь не сдвинулся с места, и Цзун Янь, не сумев его потянуть, с недоумением обернулся.
Лэтянь тяжело вздохнул: это был маленький зверь, избалованный Линь Лэтянем.
Хань Ци наблюдал за их общением, и сердце его обливалось кровью: «признать вора отцом» — вот что это было. Он поклялся, что рано или поздно разрубит этого евнуха на тысячи кусков!
— Ваше Величество, — Линь Лэтянь стоял под светом фонарей, его хрупкая фигура, закутанная в широкую лисью шубу, казалась почти невесомой. Он слегка улыбался, и в его глазах светилась нежность. — Вы выросли, вам не следует быть таким своевольным.
Цзун Янь прикусил губу, не понимая, и поднял голову:
— Сяо Линь-цзы, разве не ты говорил мне, что после того, как я взойду на престол, я смогу делать всё, что захочу, и никто мне не указ?
Лэтянь: «Что за реплики плохого императора! Сынок, замолчи!»
Взгляд Линь Лэтяня чуть потускнел:
— Тот, кто правит не с сердцем Яо и Шуня, — не истинный государь; тот, кто служит не с сердцем И Иня и Чжоу-гуна, — не истинный сановник. Ваше Величество хочет, чтобы в исторических хрониках обо мне остались одни проклятия?
Цзун Янь мало что понял, но Хань Ци вздрогнул. Он снова посмотрел на Линь Лэтяня: тот выглядел серьезным, взгляд его был открытым, совсем не похожим на подлого интригана, каким он представлял его себе. Хань Ци опустил голову, подумав, что евнух просто мастерски притворяется.
Цзун Янь не понял слов Лэтяня, он лишь почувствовал, что тот сердится. Его Сяо Линь-цзы всегда был добр и редко хмурился, поэтому Цзун Янь поспешно уткнулся ему в грудь:
— Сяо Линь-цзы, не сердись, я знаю, что был неправ.
— Ваше Величество, император не бывает неправ, — Лэтянь нежно погладил Цзун Яня по уху. — Это чиновники Ян и Э чем-то не угодили вам. Я нашел вам нового наставника.
Он перевел взгляд на Хань Ци, и вся нежность в его глазах мгновенно испарилась, сменившись холодным безразличием:
— Подойди.
Его отношение к людям менялось в мгновение ока.
Хань Ци сделал шаг вперед, подавляя волнение:
— Сотник Цзиньивэй Хань Ци приветствует Ваше Величество.
Цзун Янь даже не взглянул на него, продолжая цепляться за Лэтяня.
— Хань Ци искусен в боевых искусствах. С завтрашнего дня он останется во дворце, чтобы обучать вас, — Лэтянь слегка кашлянул, и Цзун Янь тут же обеспокоенно посмотрел на него. Лэтянь воспользовался этим: — Не заставляй меня волноваться, хорошо?
— Хорошо, я согласен. Но Сяо Линь-цзы, ты тоже должен пообещать мне одну вещь, — Цзун Янь хитро улыбнулся. — Сегодня ночью ты будешь спать со мной!
Хань Ци резко поднял голову, в его глазах вспыхнула жажда убийства.
Линь Лэтянь происходил из бедной семьи и, начав с должности простого уборщика, шаг за шагом поднялся на вершину. При покойном императоре он уже был доверенным лицом, пользовавшимся огромным фавором.
Он был красив, как женщина, и при дворе ходили слухи, что он ублажает императора. Хань Ци в детстве был нелюбимым принцем и редко видел отца, поэтому воспоминания о фаворите были смутными.
Хань Ци не хотел верить, что его отец был настолько ослеплен похотью, поэтому считал это лишь грязными дворцовыми сплетнями, полагая, что Линь Лэтянь добился власти лишь благодаря своей злобной натуре.
Но увидев красоту Лэтяня своими глазами и его необычайную нежность к Цзун Яню, Хань Ци не мог не насторожиться. В конце концов, во дворце действительно случалось всякое, особенно когда принцы были юны.
Лэтянь заметил пристальный взгляд Хань Ци. Желая подразнить его, он улыбнулся Цзун Яню:
— Хорошо.
Цзун Янь радостно воскликнул, уткнулся носом в поясницу Лэтяня и, вдохнув аромат, просиял:
— Сяо Линь-цзы такой ароматный.
Лэтяня это раздражало. Линь Лэтянь действительно источал аромат, хотя сам он уже три дня не мылся, чтобы выглядеть попроще. Но кожа Лэтяня оставалась нежной, а тело пахло чем-то сладким, вроде клубничных конфет, которые он любил. Из-за этого ему каждую ночь снилась клубника.
Раньше, когда Цзун Янь был маленьким принцем, Линь Лэтянь часто спал с ним — это был один из способов психологического контроля. К счастью, хотя Линь Лэтянь был извращенцем, к мужчинам он интереса не проявлял.
Цзун Янь потянул Лэтяня ужинать, а Хань Ци, помедлив, бесстыдно увязался следом.
Цзун Янь был недоволен тем, как прислуживала Чжу Чучу, и потребовал, чтобы это делал Лэтянь. Чжу Чучу была так расстроена, что чуть не расплакалась — она старалась изо всех сил, но Цзун Янь все равно был недоволен.
Лэтянь, превозмогая боль в пояснице, прислуживал Цзун Яню во время трапезы и глубоко осознал, как трудно растить детей!
По правилам, Линь Лэтянь не мог лежать на императорском ложе. «Спать с Цзун Янем» означало лишь то, что под кроватью расстилали тонкое одеяло, на котором Лэтянь сворачивался калачиком.
Хань Ци, видя это, немного успокоился. Поскольку приказов не поступало, он остался охранять покои — на деле же он следил за Линь Лэтянем, чтобы тот не навредил императору.
Цзун Янь лежал на животе и смотрел вниз на Лэтяня, болтая ногами.
— Сяо Линь-цзы, ну поднимись сюда, поспи со мной.
— Ваше Величество, это против правил.
Линь Лэтянь, укутавшись в алое шелковое одеяло, с распущенными волосами, казался спокойным и нежным. Из-за холода он крепко сжимал края одеяла, и из него выглядывало лишь бледное личико размером с ладонь.
Цзун Янь свесил руку и начал играть с прядью волос Лэтяня. Волосы были мягкими, как шелк, и прохладными на ощупь. Цзун Янь перебирал их пальцами и о чем-то тихо шептался с Лэтянем.
Лэтянь с обожанием смотрел на него, время от времени кивая.
С того места, где стоял Хань Ци, он видел лишь тонкие губы Лэтяня, которые слегка шевелились в улыбке. Он казался таким кротким и безобидным, что Хань Ци было трудно представить, что этот человек собственноручно вырезал всех одиннадцать братьев.
Вдруг Лэтянь, словно почувствовав его взгляд, бросил на него быстрый взгляд. В этом взгляде Хань Ци наконец узнал того самого «Девятитысячелетнего» — холодного, безжалостного и властного. Хань Ци поспешно отвел глаза.
Он вдруг понял: вся нежность Линь Лэтяня предназначалась только Цзун Яню.
Цзун Янь, будучи ребенком, вскоре утомился и заснул, сжимая в руке прядь волос Лэтяня.
Лэтянь осторожно высвободил волосы, с трудом сел и поманил Хань Ци рукой.
Хань Ци помедлил, подошел и наклонился.
Лэтянь, завернутый в одеяло, походил на котенка, который боится холода. Его голос был таким же тонким и мягким:
— Уложи Его Величество спать, будь осторожен.
В последних словах Хань Ци уловил нотки недовольства. Он слегка дернул уголком губ, тут же вернув лицу бесстрастное выражение, и осторожно переложил Цзун Яня в центр кровати, укрыв одеялом.
Делая это, Хань Ци чувствовал нежность. Он не винил брата за то, что тот взошел на трон, — во всем он винил Линь Лэтяня, считая, что Цзун Янь ничего не знает.
Хань Ци очень хотел коснуться щеки младшего брата, но статус не позволял. Он решительно отступил и поклонился Лэтяню.
Лэтянь снова поманил его. Хань Ци наклонился и услышал тот же кошачий голосок:
— Понеси меня.
Хань Ци вздрогнул, на мгновение замешкался, но послушно подхватил Лэтяня вместе с одеялом. Человек в его руках был невероятно легким.
— Выходи.
Хань Ци вынес Лэтяня из внутренних покоев.
Лэтянь тихо кашлянул, Хань Ци склонился к нему:
— Позови лекарей, пусть придут тихо.
Лэтянь больше не мог терпеть боль.
Кожа Линь Лэтяня была нежнее тофу, и боль в пояснице не проходила, а становилась всё сильнее.
Лекарь пришел быстро, стараясь не шуметь. Увидев Хань Ци с Лэтянем на руках, он растерялся:
— Девятитысячелетний, вы больны?
Лэтянь показал бледное лицо:
— Главный лекарь Чжан, у меня болит поясница.
Он говорил спокойно, но Хань Ци уловил в его голосе что-то жалкое.
Главный лекарь Чжан, часто лечивший Лэтяня, никогда не слышал о такой жалобе:
— Когда началось?
— Ночью. В левой части поясницы, очень сильно болит.
Главный лекарь обратился к незнакомому Хань Ци:
— Господин, присядьте, пожалуйста.
Хань Ци сел в кресло, держа Лэтяня, и по указанию лекаря развернул одеяло. Под ним на Лэтяне была лишь тонкая белоснежная рубашка, сквозь которую просвечивала кожа. Хань Ци мельком взглянул и тут же отвел глаза, уставившись в потолок.
Главный лекарь слегка надавил на больное место, и Лэтянь чуть не вскрикнул. Он сдержался, лишь крепко вцепившись в плечо Хань Ци.
Хань Ци почувствовал себя как на иголках, все его мышцы напряглись.
— Девятитысячелетний, чтобы осмотреть рану, придется… снять одежду, — осторожно произнес лекарь.
Зная характер Линь Лэтяня, он скорее умер бы от боли, чем показал кому-то свое тело.
— Всем закрыть глаза, — холодно приказал Лэтянь.
Евнухи и служанки поспешно отвернулись. Хань Ци тоже закрыл глаза.
Стоило закрыть глаза, как обострились остальные чувства. Хань Ци отчетливо ощущал аромат, исходящий от Лэтяня — не приторный, но сладкий, от которого сердце Хань Ци начинало тревожно биться.
Когда одежду приподняли, на пояснице Лэтяня обнаружился яркий синяк.
— Это внешнее повреждение, — ахнул лекарь. — Кто… кто посмел ранить вас?
Лэтянь бросил взгляд на Хань Ци, который стоял с закрытыми глазами. По его виску катился холодный пот, стекая по линии челюсти под воротник. «Красивый, черт возьми», — подумал Лэтянь и равнодушно ответил:
— Наскочил на бродячую собаку.
Бродячая собака? Во дворце и Дунчане таких существ быть не могло. Лекарь не решился расспрашивать дальше:
— Та собака не укусила вас?
— Это был щенок, зубы еще не выросли. Хватит болтать, лечи.
— У вас застой крови. Я приготовил горячее лекарство, приложу его, чтобы разогнать кровь. Через семь дней всё пройдет.
«Семь дней?!» Лэтянь сжал плечо Хань Ци еще сильнее. Слышал, ты, бешеная собака? Семь дней!
Лэтянь помрачнел:
— Быстрее готовьте отвар.
Лекарство было под рукой. Лекарь быстро разогрел его в боковой комнате и нефритовым ножом нанес на кожу Лэтяня.
Лэтянь взвыл про себя: «Больно-больно-больно! Спасите, помогите!» Он вцепился в плечо Хань Ци, его бледное лицо исказилось от невыносимой боли.
Система спокойно заметила:
— Потерпи. Это репетиция перед тем, как вы с Хань Ци начнете мучить друг друга.
Лэтянь: «...»
Не в силах больше терпеть, Лэтянь схватил руку Хань Ци и впился зубами в основание его большого пальца.
Хань Ци вскрикнул и открыл глаза. Перед ним предстало тело Линь Лэтяня.
Ярко-красное горячее лекарство на бледной, как снег, коже выглядело как распустившиеся цветы сливы. Это зрелище было пугающе прекрасным, в нем была какая-то мазохистская эстетика, и Хань Ци не мог отвести взгляд.
Лекарь, заметив, что Хань Ци смотрит, поторопил:
— Господин, у вас сильные руки, помогите разогнать лекарство.
Лэтянь, вцепившись зубами в руку Хань Ци, не мог ничего возразить.
Хань Ци, одной рукой будучи «закусанным», другой по совету лекаря начал втирать лекарство в поясницу Лэтяня. Лекарство было горячим, а кожа Лэтяня — холодной, мягкой и гладкой, словно лучший шелк. Любой, кто коснулся бы ее, не захотел бы отпускать.
Хань Ци закрыл глаза, прогоняя лишние мысли, и сосредоточился на массаже.
Как только он надавил сильнее, Лэтянь от боли впился зубами в его руку еще глубже, до крови.
Когда лекарство впиталось, Лэтянь чувствовал себя так, будто его жизнь наполовину угасла. Хань Ци по указанию лекаря запахнул на нем рубашку и укутал одеялом. Лэтянь уже почти терял сознание от боли и только тогда разжал зубы.
Хань Ци отдернул руку — на ней остались кровавые следы. У Лэтяня на губах тоже виднелись капли крови, словно он накрасил их помадой. Его белые зубы, скрытые за алыми губами, выглядели такими хрупкими и жалкими.
— Господин, как ваша рука? — тихо спросил лекарь.
— Пустяки. — Хань Ци поднял Лэтяня, похожего на кокон, и, вернувшись в покои, бережно опустил его под кровать.
Лэтянь, не проронив ни звука, позволил ему делать всё, что нужно, и, разметав черные волосы, провалился в тяжелый сон.
Хань Ци некоторое время смотрел на него, думая, что такой жестокий человек тоже может бояться боли — и еще как.
Ночную стражу можно было не нести: в таком состоянии Лэтянь вряд ли даже пошевелится. Хань Ци вышел из покоев и сказал лекарю:
— Девятитысячелетний не хочет волновать императора. Прошу, придите завтра утром сменить лекарство.
— Слушаюсь, — лекарь вздохнул. — Господин, может, перевязать вам руку?
— Не стоит, это пустяк. — Хань Ци спрятал руку в рукав, поклонился и ушел.
http://bllate.org/book/25371/3024912
Готово:
