Тот поцелуй коснулся уха Юань Сяо.
Юань Сяо знал, что в западной культуре приветственный поцелуй в щеку — дело обычное, и поначалу не усмотрел в этом ничего странного. Он лишь подумал, что глаза Бай Вэньлиня слишком завораживают: его глубокий взгляд, словно безоблачное голубое небо, казался невероятно проникновенным, и даже у него, закоренелого гетеросексуала, от этого замирало сердце. И пусть они провели вместе много лет бок о бок, и он видел, как Бай Вэньлинь взрослел, устоять перед таким обаянием по-прежнему было трудно.
В квартире пока нельзя было жить, и, вернувшись в съемную комнату, Юань Сяо снова не смог ничего сочинить. Навалилась какая-то беспомощная усталость, ему совсем не хотелось жить по-прежнему. На следующий день Юань Сяо снова потерпел неудачу в студии: Чжоу Исю пришел в ярость и отчитал его: Ло Юаньсяо, что с тобой творится в последние дни? Ты тоже хочешь писать романы? Продавать авторские права? Зачем тебе тогда вообще музыка!
Юань Сяо чувствовал, что так продолжаться не может, не заставлять же Чжоу Исю первым заводить разговор об увольнении? Но бросать начатую работу ему не позволяла совесть — он считал это верхом безответственности.
Пока он раздумывал, не заговорить ли самому об отставке, Чжоу Исю выпалил:
— Если так пойдет и дальше, я больше не смогу тебя здесь держать. Студия дармоедов не кормит. Даю тебе сутки: если до завтра не придешь в норму — катись отсюда!
Он с грохотом шлепнул папки со столом, продемонстрировав всю мощь начальственного гнева.
Услышав это, Юань Сяо прямо сказал:
— Директор Чжоу, в последнее время я неважно себя чувствую…
Он замялся:
— Прохожу лечение. Нельзя, чтобы из-за меня тормозился общий рабочий процесс. Извините, но я, пожалуй, увоюсь.
Чжоу Исю опешил, а затем уставился на его уши, словно заподозрив неладное, ведь он уже не раз замечал, как Ло Юаньсяо во время работы трогает себя за мочки.
— У тебя что, с ушами проблемы? Серные пробки не прочищал? Сходил бы в больницу.
Юань Сяо скривил уголки рта и отрицательно мотнул головой:
— Директор Чжоу, мои проблемы за день-два точно не пройду. Простите, что доставил всем столько хлопот в последние дни. Пожалуй, я пойду сдам дела.
Чжоу Исю уже не мог злиться и только бросил:
— Ладно, оклад за этот месяц я попрошу бухгалтерию пересчитать по дням.
— Не нужно, директор Чжоу.
Оклад в их студии составлял восемьсот юаней — меньше, чем у многих стажеров, но Юань Сяо был всего лишь первокурсником, и само попадание в студию уже делало его круче сокурсников. Зарплата у них выплачивалась по результатам: сколько сделал, сколько заказов взял — столько и получил.
В студии у него осталось совсем немного вещей: пара книг да несколько горшков с суккулентами. Когда Юань Сяо вышел с коробкой в руках, коллеги у него за спиной изумленно переглянулись и зашептались:
— Что с Ло Юаньсяо? Директор Чжоу его уволил?
— Да вряд ли. Но последние два дня он и правда какой-то сам не свой. Будто разучился музыку слышать.
Стоило Юань Сяо спуститься вниз с коробкой, как сидевший у окна коллега заорал на весь зал:
— Эй, все сюда! Охренеть!
Больше двух десятков сотрудников тут же прильнули к окнам, вытягивая шеи:
— Что там? Что случилось?
Внизу была припаркована Майбах, и красивый иностранец в сшитом на заказ костюме от Prada галантно придерживал для Юань Сяо дверцу. Усадив его, иностранец обошел машину кругом и сел за руль.
— Охренеть, это что, парень Ло Юаньсяо? Мать моя, какой красавец! Словно Брэд Питт!
— На Майбахе? Ого, богатей!
— Выходит, его не уволили? Выбился в люди?
— Подумать только, скрытный какой, а. Настоящий партизан.
Машина тронулась, и Юань Сяо сказал водителю в костюме от Prada:
— Филипп, не мог бы ты сначала завезти меня в университет?
Юань Сяо встречал у Бай Вэньлиня двух водителей: одного постарше, другого помоложе. Вот этот молодой и приехал с ним в Китай.
Занятий в университете было немало, дважды в неделю стояли вечерние пары. Учился он прилежно, но толку не было — утраченное чувство музыки вернуть не удавалось.
Вечером Юань Сяо сидел перед электропианино, тупо глядя в экран монитора, где был открыт софт для аранжировок. Он даже не притрагивался к нему, полностью потеряв веру в свои силы. Молча уткнувшись лбом в клавиши, он сжимал в руке сборник стихов Пушкина, тщетно надеясь, что тот подарит ему вдохновение.
Бай Вэньлинь подошел к нему, вытянул книгу из ослабевших пальцев, рассеянно перевернул страницу и низким голосом по-русски прочел:
— Дней моих в уненье, в печальном сумраке затерянных, голоса твои звали меня долго, и я верил… Впрочем, нет: во дни одиночества, печали, потихоньку молви имя мое и скажи: есть память обо мне, в мире живет сердце мое.
Юань Сяо чуть приподнял голову, глядя на него. Русского языка он не понимал, но чувствовал, как от грусти в голосе Бай Вэньлиня щемит сердце.
— Вэньлинь…
— Я здесь, — тот присел рядом. — Я немного полистал тот роман. Основную мелодию уже придумал?
Юань Сяо с трудом собрался с силами и наиграл ему:
— Я хотел использовать ре-мажор, так звучит светлее.
На самом деле главную тему он переписывал раз сто, но результат его все равно не устраивал. К тому же авторы текста дали ему всего три строчки — отталкиваться приходилось от них. Если выберут его вариант, поэт уже подгонит стихи под готовую аранжировку.
Бай Вэньлинь не стал ругать его главную тему. Он положил руки на электропианино Юань Сяо и повторил его мотив:
— Здесь давай сделаем модуляцию, а потом добавим басы, выходящие за рамки основного голоса.
Едва он начал, Юань Сяо тут же выхватил телефон и включил диктофон.
Бай Вэньлинь продолжал:
— Хотя я тоже не дочитал книгу до конца, судя по словам, там не всё так уж лучезарно.
Правой рукой он играл, а левой поправлял ноты, добавляя паузу за паузой:
— Обрати внимание на контраст между тяжелыми мрачными тонами и слабым проблеском рассвета. Модуляция, повтор.
Юань Сяо смотрел, как тот без малейших раздумий выдает блестящие импровизированные фразы, и чувствовал себя совершенно онемевшим. Музыка получалась именно такой, о какой он только мечтал. Но сколько бы он ни старался, ему никогда не достичь такой легкости и гениальности, как у Бай Вэньлиня. Горько усмехнувшись, Юань Сяо поблагодарил его.
Тогда Бай Вэньлинь протянул руку и коснулся его щеки:
— Не забудь.
Впрочем, стоило Бай Вэньлиню взяться за дело, как от музыки веяло густой классикой — это была его вторая натура. Но ничуть не мешало мелодии звучать чарующе и проникновенно. Дослушав до конца, Юань Сяо снова включил запись и попытался взглянуть на сочинение по-новому.
На этот раз Бай Вэньлинь не мешал ему — он сел рядом с книгой. Он просто подкинул Юань Сяо идею, чтобы вернуть интерес к работе и избавить от уныния. Только вот, судя по всему… толку от этого было немного.
Вдохновение у Юань Сяо вроде бы появилось, но сводилось оно лишь к надстройке над полуфабрикатом Бай Вэньлиня. При этом почерк самого Бай Вэньлиня казался ему слишком тяжелым: Юань Сяо пытался кое-что переделать, но понял, что изменить написанные тем музыкальные фразы не удается никак. Присутствие автора ощущалось слишком ярко, каждый звук нес на себе его отпечаток.
Юань Сяо знал: достаточно лишь слегка доработать оригинал, и демо можно отправлять. Проект гарантированно одобрят — если только режиссер не дурак, он ни за что не упустит Бай Вэньлиня. Его гениальность поражала воображение, он был величайшим музыкальным умом эпохи.
В ту ночь он просидел над правками до самого рассвета. Бай Вэньлинь велел ему ложиться, но Юань Сяо в наушниках продолжал корпеть над аранжировкой, раздумывая, добавить ли в партию фортепиано струнное трио или ограничиться одной скрипкой:
— Сейчас, сейчас я закончу этот кусок и лягу.
Бай Вэньлинь без лишних слов сорвал с него наушники:
— Доделаешь завтра. Завтра суббота.
Юань Сяо задрал голову, жуткий свет ламп заставлял его жмуриться. Наклонившись, Бай Вэньлинь ущипнул его за кончик носа:
— У тебя уже глаза не видят.
Растерянно бормоча что-то себе под нос, Юань Сяо не успел и опомниться, как его подхватили на руки и отнесли в кровать. Он закончил мыться еще больше часа назад, но потом продолжил работать на чистом адреналине. Он только что лишился работы, но не смел лишиться веры, а главное — любви к делу.
Лежа в постели с закрытыми глазами, Юань Сяо услышал, как колонка пожелала ему спокойной ночи.
Бай Вэньлинь лежал рядом. На прикроватной тумбочке горел ночник, свет был выкручен на минимум — тусклый и мягкий. Юань Сяо казался заснувшим, но когда Бай Вэньлинь протянул руку и погладил его по щеке, Юань Сяо открыл глаза: в их черноте плескалась глухая усталость.
— Разбудил?
— Я еще не уснул, — тихо произнес Юань Сяо. — Вэньлинь, ту часть я не могу изменить.
Словно в ней таилась живая душа, любые правки только всё портили. Юань Сяо прекрасно понимал это ощущение абсолютной природной гармонии: точно так же пианисты, исполняя произведения великих мастеров — скажем, Бетховена или Моцарта, — никогда не смеют самовольно добавлять мелизмы, не говоря уж об аранжировках. Стоит изменить хоть одну ноту, и всё рушится. Те редкие переделки, что звучали неплохо, целиком держались на гениальности оригинала, но и они всегда уступали первоисточнику.
— Когда мои уши в таком состоянии, нормально заниматься музыкой просто невозможно, — проговорил он, наполовину утонув лицом в белоснежной подушке, а на губах застыла горькая усмешка. — Пожалуй, теперь я могу понять музыку Бетховена в его поздние годы, его гнев и немилость судьбы. Но он, даже теряя слух, умел создавать Аппассионату, а я — нет. Я не способен справиться даже с самым элементарным…
Рука Бай Вэньлиня все еще лежала на его щеке; он легонько потрепал Юань Сяо за мочку уха и ласково произнес:
— Малыш Юань Сяо, ты поправишься. Обязательно поправишься. Я буду с тобой, пока тебе не станет лучше.
Юань Сяо, боровшийся со сном, чуть не подскочил от этого ласкового обращения — малыш Юань Сяо. Грубые мозолистые пальцы, скользнувшие по его уху, казалось, пустили по телу электрический разряд. Вздрогнув, Юань Сяо отвернулся:
— Перестань, щекотно же.
Бай Вэньлинь убрал руку.
Уткнувшись носом в подушку, Юань Сяо пробормотал:
— Завтра доделаю трек, послушаешь. Если всё ок, я его отправлю. И подпишу твоим именем…
— Не нужно, — оборвал его Бай Вэньлинь.
Юань Сяо задохнулся от возмущения, но тоже призадумался:
— И то верно. Твое имя слишком гремит, если я его впишу, решат, что я тут понтуюсь за чужой счет, да и твой авторитет только уроню. Но ведь музыку написал ты, а я так, повозился с продакшеном…
— Просто укажи свое имя. Заработаешь денег — свозишь меня на поезде в свои родные края…
Протянув руку, Бай Вэньлинь притянул его к себе:
— Спи давай, поздно уже.
Юань Сяо уже не мог разлепить глаза. В нос ударил едва уловимый запах табака от Бай Вэньлиня, в голове совсем посветлело:
— Почему ты обнимаешь меня, мне что-то жарко…
Бормотание стихло само собой, а Бай Вэньлинь склонился над ним и поцеловал в волосы.
Он помнил, как после потери зрения Юань Сяо спросил его:
— Ты не мог бы отвезти меня домой?
Бай Вэньлинь тогда подумал про Гонконг — сам он оттуда, мама Юань Сяо тоже оттуда, а председатель Ло родом из Циндао, так что вариантов было всего два.
Но Юань Сяо покачал головой:
— Не на корабле, на поезде. Очень далеко, прямо на границе…
Тогда-то Бай Вэньлинь и узнал, что речь шла о Хулун-Буире. Широко распахнув свои невидящие глаза, Юань Сяо рассказывал:
— В детстве я рос в степи. Мне вечно снится возвращение туда: трава в Хулун-Буире высокая-высокая, мне по плечо, а может, и выше тебя. Ложусь в стог, а вокруг меня — белоснежные отары овец…
— Это самое тихое место на земле, — улыбался он.
Бай Вэньлинь запомнил это намертво. Он очень хотел отвезти Юань Сяо туда и говорил ему: «Вот пересадим сердце, и сразу поедем. Давай следующей весной?»
Юань Сяо соглашался.
Только вот высокогорье — не для сердечников.
Жаль только, что Бай Вэньлинь, полный надежд, увез его в Америку менять сердце, а Юань Сяо так и заснул у него на руках. Будто в шутку. Бай Вэньлинь звал его по имени, но тот не отзывался, не дышал — просто тихо-тихо приник к его груди, погрузившись в вечный сон.
Низко склонившись, Бай Вэньлинь целовал его — от щек до губ, и одинокая слеза упала на кожу Юань Сяо.
На следующий день Юань Сяо отправил демо.
Джеймс дней спустя съемочная группа фильма «Люблю тебя сто миллионов световых лет» связалась с Юань Сяо:
— Господин Ло? Я Юань Хао, режиссер Световых лет.
Имя режиссера не гремело на весь мир, но фильмов он снял немало. Попадались среди них и хорошие, и откровенный треш, были даже награды. Прикинув ситуацию мистическим взглядом, Юань Сяо решил, что «Световые годы» с высокой долей вероятности ждет провал: подобные избитые мелодрамы редко выстреливают.
Впрочем, его это касалось мало.
Режиссер Юань при встрече очень удивился:
— Господин Ло учится в университете? Или…
— Первый курс, первый, я уже совершеннолетний. А режиссер Юань вообще мой старший товарищ по вузу.
Юань Сяо знал, что выглядит молодо из-за детских щек — ничего не поделаешь, последствия передозировки козьим молоком в младенчестве.
Режиссер Юань заливисто рассмеялся, а потом поинтересовался:
— А где второй автор, господин «Уильям»?
В титрах помимо него значилось еще одно имя — Уильям. Уильям было английским именем, которым Бай Вэньлинь пользовался с детства, оно же было его вторым именем. Это привычка гонконгцев: английское имя всегда созвучно китайскому.
И кантонское произношение имени «Уильям» звучало в точности как «Вэньлинь».
Разумеется, Юань Сяо не мог назвать настоящие имя Бай Вэньлиня и тем более выставить его напоказ. Бюджета этой съемочной группы, пожалуй, не хватило бы даже на гонорар за одну песню от самого Бай Вэньлиня. Туманно ответив: «Ему не совсем удобно, я выступаю от его лица», Юань Сяо мысленно представлял, как сильно изумится режиссер, когда маска Бай Вэньлиня падет и это автоматически поднимет статус картины.
— Вот как… — засомневался режиссер Юань. — Музыку вы писали вдвоем? Насчет контракта тогда…
— Я подпишу. У меня полные права на представление его интересов.
Контракт лежал перед ним, и Юань Сяо уже собирался поставить подпись, как вдруг поднял голову:
— Да, режиссер Юань, у Уильяма есть условие. Он запрещает кому бы то ни было править его часть, всё должно быть строго по его задумке.
Режиссер Юань уточнил:
— А какая часть написана им?
Юань Сяо слегка смутился:
— Да по большей части вся.
Он-то набросал лишь базовую тему, а Бай Вэньлинь переписал ее, после чего Юань Сяо занимался финальной сборкой и сведением.
— Даже если понадобятся правки, их нужно сначала отослать ему, — добавил Юань Сяо. — Если его что-то не устроит, то…
— Мм?
— Он сказал, что если не понравится, эту композицию вы использовать не сможете, так что… Наверное, сначала перепишем договор? — Юань Сяо почесал в затылке.
Бай Вэньлинь и впрямь отличался властным характером, не терпел возражений и требовал, чтобы все плясали под его дудку — сущий диктатор.
Едва Юань Сяо вышел из студии режиссера Юаня, как телефон звякнул, извещая о поступлении перевода. Будучи абсолютно никому не известным новичком, за один трек он получил сорок-пятьдесят тысяч — Юань Хао выписал ему пятьдесят тысяч да в придачу попросил написать вставную песню, пояснив: «Главной темой фильма останется твое демо, но нам нужна еще одна интерлюдия в том же стиле, только более печальная». Описав задачу, он добавил, что эта грусть должна быть пронизана первоначальной мечтой и дарить людям надежду.
Режиссер Юань скинул ему строчку текста и небольшой музыкальный отрывок.
Юань Сяо обрадовался, но тут же засомневался:
— Я попробую. Если не подойдет, подыщете кого-нибудь другого.
Он и не подозревал, что стоило ему уйти, как режиссер хлопнул себя по колену и рассмеялся вместе с помощником:
— Пятьдесят тысяч! Какая халява! Охренеть как дешево отделались!
Усевшись в машину, Юань Сяо перевел все деньги на баланс Юэбао, намереваясь заложить их в фонд будущей поездки с Бай Вэньлинем в Хулун-Буир. Он открыл сайт по продаже билетов.
Бай Вэньлинь заглянул через плечо:
— Что смотришь?
Не отрывая глаз от экрана, Юань Сяо ответил:
— Билеты на Максима, скоро раскупят. Пойдем? Тут еще два места осталось, он в следующем месяце приезжает.
Бай Вэньлинь молча повернул к нему голову.
Сообразив, что что-то не так, Юань Сяо сменил тон:
— Ты бы хотел послушать?
— Он тебе нравится?
— Ну, отчасти, — замялся Юань Сяо, лихорадочно тыкая в экран телефона, пока билеты не ушли. Был период, когда Максим тоже ходил в его кумирах, но в конце концов Юань Сяо все равно вернулся к чистой классике. Мир развивался быстро, а человеческая мысль — медленно; чем старше он становился, тем сильнее любил классическую музыку, ближе всего стоявшую к человеческой душе. Медленный ритм этих эмоций вел войну с бешеным темпом городской жизни. А сам Бай Вэньлинь казался ему живым классическим пианистом современности.
Бай Вэньлинь прищурился:
— Больше, чем я?
— Ну нет, — честно ответил Юань Сяо. — Ты мне нравишься больше.
— Больше?
— Нет, — поспешно исправился Юань Сяо, широко распахнув искренние глаза. — Гораздо больше, ты мой самый любимый.
Он не лпел: пианистов, к которым он благоволил, было немало, но Бай Вэньлинь всегда оставался для него номером один — пусть тот никогда и не играл Бетховена публично, зато охотно исполнял его для него одного.
Ответ, судя по всему, пришелся Бай Вэньлиню по душе. Он чуть заметно улыбнулся:
— Тогда идем.
http://bllate.org/book/25348/3021416
Готово:
