Второй раз всё произошло на следующий день под вечер.
Си Юй отправился во внутренний двор к колодцу за водой.
Небо ещё не успело полностью потемнеть, на западном горизонте догорала последняя полоска темно-оранжевого заката, во дворе не было ни души.
Он снял шляпу, положил её на колодезный сруб, согнулся в пояснице и зачерпнул пригоршню прохладной воды, плеснув себе на лицо.
Вечерний ветер на окраине уже начал холодать, от ледяной воды он невольно вздрогнул, а капли покатились вниз по подбородку и упали на воротник, оставив на и без того размягчившейся от стирки ткани тёмное влажное пятно.
Он выпрямился, небрежно откинул назад прилипшие к груди мокрые пряди, тыльной стороной ладони смахнул с лица воду и поднял глаза на зеркало колодца.
В воде отражались два силуэта. Один — его собственный. Второй — в трёх шагах позади него.
Си Юй мгновенно оцепенел.
В тот миг его сердце пропустило удар, но тело отреагировало быстрее, чем разум: он не стал резко поворачиваться или испуганно вскрикивать, а лишь медленно выпрямился, опустил глаза, и ресницы скрыли бурю эмоций на дне глаз.
Это было инстинктом, выработанным за десяток с лишним лет жизни в Холодном дворце: сталкиваясь с опасностью, сначала спрячься, сначала опусти голову, сначала скрой самое приметное — свои глаза.
Затем он качнулся вбок и протянул руку к шляпе на срубе, двигаясь настолько плавно, что в его движениях не было заметно ни единого изъяна.
— Прошу прощения, — произнёс Си Юй мягким, но отстранённым голосом. — Я загородил тебе дорогу.
Си Юй взял шляпу и надел её обратно, надвинув поля пониже. За всё это время он не взглянул на незнакомца ни единого раза.
Но он чувствовал этот взгляд.
Цюэ Чжи стоял в трёх шагах от него, держа в руках моток пеньковой верёвки, словно только что вышел из подсобки во дворе.
Он ничего не сказал и не шевельнулся.
Его взгляд был прикован к Си Юю: в этих янтарных глазах не было ни удивления, ни неловкости, ни того испуга, с которым отводят глаза пойманные с поличным подглядывающие.
Он просто смотрел — смотрел на то, как мокрые кончики волос стоящего перед ним человека прилипают к шее, а капли воды скатываются вглубь ворота; как невысохшая влага на его лице слабо мерцает в сумерках; как тень от полей шляпы скрывает большую часть лица, оставляя на виду лишь тонкий подбородок — острый и белый, словно только что выловленная со дна колодца луна.
Сколько он простоял у колодца? Что именно он успел увидеть?
Цюэ Чжи ничего не ответил. Из его горла вырвалось лишь глухое:
— Ничего.
Голос прозвучал ниже и хриплее обычного.
Си Юй слегка кивнул и прошёл мимо него.
Его шаги были не торопливыми и не медленными, подол зелёных одежд шуршал о дикую траву у колодца, издавая тихий шелестящий звук.
Цюэ Чжи остался стоять на прежнем месте, не оборачиваясь.
Он перехватил пеньковую верёвку в другую руку, суставы его пальцев непроизвольно сжались, и грубые волокна впились в мозоли на ладони.
Затем он подошёл к колодцу и бросил вниз ведро. Ведро с глухим стуком ударилось о водную гладь.
Он некоторое время вглядывался в колодезную воду — в ней отражалось его собственное лицо: нахмуренные брови, мрачный взгляд, плотно сжатые в нить губы.
Внезапно он взмахнул рукой итёр лицо — ладонь оказалась мокрой от пота.
Автор обнаружил, что не слишком умеет писать двусмысленные сцены. ᶘ ᵒᴥᵒᶅ
Меня зовут Цюэ Чжи. Я не из Чжунъюаня.
Третий раз выпал на самый последний день.
Си Юй наконец отыскал направляющийся на запад караван.
Главарем оказался смуглокожий мужчина средних лет, который сказал, что верблюдов смогут подготовить только послезавтра, попросив его подождать ещё один день.
Этот день стал последним днём его пребывания в приграничном городке.
Под вечер Си Юй, по обыкновению, сидел у входа в постоялый двор.
Закат залил всю глинобитную улицу золотистым светом, из труб каждого дома поднимался дым от очагов — извиваясь, он тянулся вверх, пока его не развевал ветер.
Си Юй держал в руках пол-лепешки, вяло пережёвывал её и смотрел на кузницу по другую сторону улицы.
Удары молота стихли.
Занавеска качнулась, и из кузницы вышел Цюэ Чжи.
На этот раз он не стал швырять в Си Юя вещи и не пошёл к колодцу обливаться холодной водой.
Он направился прямо к Си Юю и опустился на ступени рядом с ним.
Он сел на таком расстоянии — ни близко, ни далеко, — которое оставляло между ними промежуток в один человек: ровно настолько, чтобы не вызывать ощущения вторжения в личное пространство, и в то же время достаточно близко, чтобы можно было разглядеть выражение лиц друг друга.
На коленях у Цюэ Чжи лежал кувшин с виноградным вином, но он не пил, просто оставив его там.
Закатное солнце падало сбоку, отбрасывая на землю перед ними два соседних силуэта — один прямой и худой, второй высокий и небрежный, оба с вытянутыми ногами и руками, покоящимися на коленях.
Си Юй скосил глаза и взглянул на него.
Сегодня этот человек сменил одеяние: оно было чуть аккуратнее грубых коротких рубах предыдущих дней, хотя всё ещё выглядело старым.
Ворот по-прежнему оставался распахнут, и косая старая шрам-полоса ниже ключицы была позолочена лучами закатного солнца, превращаясь в светлую золотистую нить.
Цюэ Чжи не смотрел на Си Юя, его взгляд был устремлён на улицу — туда, где последние верблюды покачиваясь брели мимо, а бубенцы звенели вдали, уносимые вечерним ветром.
Цюэ Чжи неожиданно заговорил:
— На западе нынче неспокойно.
Си Юй как раз собирался откусить кусочек лепёшки, но при этих словах замер и посмотрел на него.
Цюэ Чжи не повернул головы, лишь шарил рукой за поясом, вытаскивая какой-то предмет, и небрежно положил его на подлокотник бамбукового кресла Си Юя.
Движение было лёгким, словно он обронил листок дерева.
Это был кинжал. Кожаные ножны поистрепались, края их блестели от потёртостей, а рукоять была оплетена тёмно-красным кожаным шнуром, завязанным на очень тугой узел — из тех, что завязывают на совесть, неоднократно переплетая заново.
— Возьми, — произнёс он. Голос звучал негромко, но в то же время не оставлял ни малейшего шанса на возражения.
Си Юй взял кинжал и, вытащив из ножен, бросил на него взгляд.
Лезвие было отточено до невероятной тонкости и отблескивало холодом в последних лучах заката, освещавших каждый волосок его ресниц.
С сухим щелчком он задвинул кинжал обратно и протянул его назад:
— Мне это не нужно.
Цюэ Чжи не взял оружие.
Он приподнял кувшин, сделал глоток, кадык его качнулся, после чего он повернул голову и посмотрел на Си Юя.
Впервые за три дня он смотрел на него прямо, лицом к лицу — не случайный мимолётный взгляд у колодца, не свысока из дверного проема постоялого двора, а взгляд сидящего человека: прямой, спокойный и сосредоточенный.
— На западе неспокойно. Возьми.
Он повторил те же слова, не изменив ни единого звука.
Его тон не стал тяжелее, выражение лица не изменилось, но эти янтарные глаза неотрывно сверлили лицо Си Юя, а зрачки в полутени казались неестественно глубокими.
Под этим взглядом кончики пальцев Си Юя чуть заметно напряглись.
Ощущение чужого пристального внимания вернулось, но теперь всё было иначе, чем в ту ночь у колодца.
Тогда он стоял спиной и был совершенно беззащитен, теперь же сидел лицом к лицу, сжимая в руке оставленный для него кинжал, и хотя тень от полей скрывала брови и глаза, упрямый взгляд собеседника укрыться не мог.
Помолчав немного, Си Юй спрятал кинжал в рукав. Завтра уже уезжать, не стоило с ним спорить.
Цюэ Чжи проследил, как тот убирает оружие, и его зрачки чуть дрогнули — словно нечто натянутое до предела наконец отпустило.
Он отвернулся, снова принявшись пить вино и глядеть на улицу, как будто тот взгляд минутой раньше был лишь плодом воображения Си Юя.
— Куда путь держишь? — поинтересовался он со значительно большей непринуждённостью в голосе.
— На запад.
— Если точнее?
Си Юй откинулся на спинку бамбукового кресла, любуясь последней полоской заката на далёкой глинобитной стене крепости.
Сумерки сгущались, шум на улице постепенно затихал, хозяйка постоялого двора зажигала одну за другой лампады в доме, и тёплый жёлтый свет пробивался сквозь щели дверей, падая на глинистую землю у их ног.
Помолчав с мгновение, он произнёс:
— Точного направления нет. Шаг за шагом, куда ноги приведут, там и остановлюсь.
Он сделал небольшую паузу, и голос его стал тише, походя на шёпот самому себе:
— Лишь бы не внутри стен. Подойдёт любое место.
Рука Цюэ Чжи, сжимавшая кувшин, едва заметно дрогнула.
Он не стал допытываться, что именно значат слова внутри стен, но перевёл взгляд и замер, глядя на профиль Си Юя секунды две-три.
Тень полей скрывала его глаза, позволяя разглядеть лишь изгиб переносицы, едва заметно сжатые губы да крошечную родинку у самого кончика подбородка, окрашенную отсветом вечерней зари в теплый тон.
Свет из комнаты сочился наружу, озаряя его щеку, и тьма под полями шляпы приоткрылась на самый уголок.
Та самая слезинка-родинка показалась из тени, словно песчинка, упавшая на край белой фарфоровой чаши — одиноко и безмолвно застывшая там, пробуждая странное желание коснуться её пальцем.
Цюэ Чжи отвёл взгляд, опустил кувшин на ступени и принялся машинально тереть пальцами горлышко посудины.
Он молчал, но в его душе пробился наружу голос — ясный и пронзительный: этому человеку не место за решёткой.
— Я не кузнец.
Произнося это, он не смотрел на Си Юя.
Его тон был ровным, словно он сообщал вещь, которую не стоило скрывать. Затем он повернул лицо и пристально посмотрел на собеседника:
— Меня зовут Цюэ Чжи. Я не из Чжунъюаня.
Впервые он называл кому-то своё настоящее имя.
Никакой личины, никакого вымышленного наспех прозвища — только Цюэ Чжи.
Он назвал лишь имя и происхождение, умолчав о титулах и целях.
Высказав эти слова, он поднялся на ноги и сверху вниз посмотрел на Си Юя.
— Завтра выступаете? — спросил он.
— Послезавтра.
— Хорошо.
Хотя вслух ничего не произнесли, они оба без слов поняли причину такого срока.
Цюэ Чжи оставил кувшин вина на ступени — тот самый, который он только что безостановочно гладил пальцами, — не став забирать его с собой.
После чего он повернулся и направился в кузницу.
Сделав несколько шагов, он замер, не оборачиваясь, лишь слегка склонив голову набок — его силуэт наполовину тонул во тьме, наполовину освещался тусклым светом фонаря под карнизом.
— Си Юй.
— Меня зовут Си Юй.
Си Юй опустил взгляд. Впервые в жизни он произнёс собственное имя вслух для постороннего.
— Я запомнил, — кивнул Цюэ Чжи.
Имя Си Юй прозвучало ещё тише обычного, словно грубый камень силой втолкнули в комок мягкой ваты.
С этими словами он приподнял занавеску и скрылся внутри кузницы. Ударов молота не последовало, в мастерской стояла абсолютная тишина.
Оставленный на ступеньках кувшин по-прежнему стоял на прежнем месте, а по краю его горлышка вился тончайший ободок влаги — след от едва влажных от непроизвольного пота пальцев, которыми он только что безостановочно теребил глину.
Си Юй продолжал сидеть у входа в постоялый двор в одиночестве; свет лампад лился ему в спину, вытягивая его тень длинной полосой по жёлтой улице.
Долгое время он просидел так, вытащив из рукава кинжал и разглядывая его со всех сторон.
http://bllate.org/book/25300/3016261
Готово:
