К сожалению, оставалось только строить предположения. В нынешней ситуации Чу Муюнь должен был оказаться тем самым человеком, которого «загнали в слезы и довели до плача».
Целых два месяца это нежное белое цвестиё Чу Муюнь прожило во тьме, пребывая в состоянии полного бегства от реальности.
Он не желал смотреть в глаза собственным чувствам, не желал сталкиваться с возможным будущим и тем более не хотел снова и снова подтверждать жестокий факт: Мо Цзюшао вовсе его не любит.
Если бы не вмешательство Янь Чэня, Чу Муюнь так и прятал бы эти чувства в глубине души, тайком испытывая симпатию, в полном неведении предаваясь безответной влюбленности, и у него не хватило бы — абсолютно точно не хватило бы — смелости проткнуть этот тонкий слой бумаги.
Но… Янь Чэнь разрушил всё.
Пять ночей сплетения тел полностью взрастили те ростки любви в сердце Чу Муюня, превратив их в исполинское дерево, что пустило корни в самой душе, раскинуло ветви и в конце концов проросло по всем кровеносным сосудам. И в этот самый момент, словно при резком пробуждении от прекрасного сна, всё обратилось в дымку.
Как пятнадцатилетнему юноше следовало со всем этим справиться? Он и впрямь был доведен до полного отчаяния, почти до полного краха.
— Нуль, посмотри, верный ли я провел психологический анализ, — мысленно обратился Чу Муюнь.
— Я не очень понимаю, — ответил Нуль.
— Ладно, настоящий невинный цветочек здесь ты.
— …
Чу Муюнь собрался с эмоциями и принялся за актерскую игру.
— Отец… — Его голос дрожал, казалось, даже произнести эти два слова стоило невероятных усилий. От удушающей боли в сжавшемся сердце он невольно перевел дыхание. — Ты действительно… отпускаешь меня?
Мо Цзюшао сидел на краю кровати, однако расстояние между ними было неблизким, поскольку Чу Муюнь забился в самый угол и, казалось, не мог вынести даже малейшего приближения к нему. Такая поза заставила взгляд мужчины слегка потемнеть, а в голосе прозвучало одиночество:
— Я не стану вмешиваться в твое решение.
Чу Муюнь резко поднял голову. Лунный свет лился ярко, но лицо его казалось бледнее сияющего светила, зато в глазах пленилась глухая чернота, в которой бушевали отчаяние и обида, а голос внезапно зазвучал намного громче:
— Ты ведь просто хочешь прогнать меня? Ты просто устал от меня, я просто кажусь тебе обузой! Ты просто хочешь избавиться от меня!
Этот всплеск ярости заставил брови Мо Цзюшао сойтись на переносице. Он слегка прикусил тонкие губы, и его холодный голос из-за примеси легкого гнева опустился на несколько градусов:
— О чем ты говоришь?
Но Чу Муюнь уже не мог сдерживаться. Уставившись на него, он чувствовал, как чудовищное чувство утраты сковало его сердце, а въевшееся в кровь безысходное отчаяние заставляло всё его тело слегка подражать:
— Раз ты не хотел меня воспитывать, зачем спас? Зачем привел с собой? Если ты так не желал брать на себя ответственность, лучше бы дал мне умереть…
— Замолчи! — Мо Цзюшао прервал его холодным, звенящим голосом. — Не смей так говорить о себе.
Глядя на его холодный облик, на это выгравированное в глубине кости лицо, Чу Муюнь чувствовал лишь то, как нож режет сердце, и в отчаянии выкрикнул:
— Я не хотел, чтобы ты меня спасал! Я бы предпочел, чтобы ты не брал меня к себе…
Мо Цзюшао резким движением поднялся на ноги. Его серебристо-белые одежды волочились по полу, а их плавный изгиб походил на ледяную воду из глубокого горного омута — от одного вида пробирало до мурашек:
— Не хотел, чтобы я спас… Тогда кого же ты хотел? Янь Чэня?!
Последние три слова он произнес с резким нажимом, и внезапно вырвавшаяся из него аура подавляющей силы заставила воздух вокруг натянуться струной.
Однако Чу Муюнь не замечал этого. Услышав это имя, он почувствовал лишь, что его и без того растерзанное сердце подверглось новому жестокому удару: Янь Чэнь разрушил всё, но вместе с тем помог ему прозреть.
Помог увидеть всю безнадежность любви, которую ему не суждено обрести до конца своих дней.
Без малейшего страха глядя прямо в глаза собеседнику, Чу Муюнь вдруг приподнял уголки губ, одарив его ослепительной улыбкой:
— Верно, как было бы здорово, если бы меня спас дядя Янь Чэнь!
Едва эти слова затихли, и без того напряженная атмосфера рухнула в ледяной погреб — даже в самом воздухе при дыхании чувствовался тонкий морозный холодок.
Мо Цзюшао не мигая смотрел на него.
Чу Муюнь упрямо вскинул подбородок, словно занимаясь самобичеванием и отказываясь отвести взгляд хотя бы на миг.
— QAQ, — выдал Нуль.
Чу Муюнь на ходу бросил ему:
— Что такое?
— Так жестоко…
— Скоро начнется сцена не для детей, не забудь закрыть глаза.
— …
— ^_^
Пик Тысячи Фенов располагался на головокружительной высоте и сам по себе находился в месте, почти соприкасающемся с небесами, поэтому лунный свет здесь сиял значительно ярче, чем где-либо еще. И всё же, каким бы ярким он ни был, густая, подобная черной туши ночь не рассеивалась ни на йоту, напротив — неустанно поглощала эту прекрасную серебряную белизну, словно пожирая темные, безумные любовные терзания, затаившиеся в глубинах рассудка.
Они так и замерли друг напротив друга в оцепенении. Когда у Чу Муюня покраснели глаза, Мо Цзюшао наконец легко вздохнул. Он убрал подавляющее морозное давление, и в его холодном, отрешенном голосе проступила густая, неизбывная беспомощность. Хрипловатым голосом он спросил:
— Почему именно Янь Чэнь?
Почему… не я?
Губы Чу Муюня сильно дрожали, и лишь промедлив добрую половину минуты, он выдавил:
— …Не знаю.
Взгляд Мо Цзюшао слегка потускнел:
— И то верно. Любовь к кому-либо никогда не имеет причин.
В этих коротких репликах каждый таил недосказанность, но, к сожалению, никто из них так и не решился высказать всё до конца.
Мо Цзюшао вновь обрел свой прежний холодный и отстраненный вид. Он медленно повернулся, и темные волосы взметнулись от легкого ветерка, очертив красивый изгиб… Вот только всё это напоминало облака на краю небес — призрачные и недосягаемые, ускользающие из рук и уходящие всё дальше.
Чу Муюнь смотрел на него во все глаза, больше не в силах сдерживать пронзительную, разрывающую душу боль и захлестывающее отчаяние:
— …Отец.
Стоя к нему спиной, Мо Цзюшао тихо произнес:
— Не беспокойся. Раз уж тебе по душе Янь Чэнь, я исполню твое желание. Пока я жив, он не посмеет тебя обидеть.
Эти небрежно брошенные слова окончательно взбесили Чу Муюня. Он попытался встать с постели, но из-за слишком резкого движения наступил на собственный подол и едва не рухнул, однако быстро совладал с равновесием и, ухватившись за руку Мо Цзюшао, использовал опору.
Мо Цзюшао остановился.
В прозрачных глазах Чу Муюня проступил безумный алый отблеск:
— Зачем я вообще тебя встретил?
Мо Цзюшао скосил на него взгляд, продолжая смотреть с совершенно беспристрастным выражением лица.
Похоже, больше не в силах выносить это, Чу Муюнь окончательно сорвался:
— Мо Цзюшао, я не хочу, чтобы ты был моим отцом, я никогда этого не хотел…
— Чу Муюнь! — Мо Цзюшао внезапно развернулся, и его длинные пальцы крепко сжали подбородок юноши, а во взгляде застыл ледяной холод. — Ты закончил свое представление?!
Чу Муюнь застыл изваянием, глядя на него во все глаза.
Казалось, Мо Цзюшао и вправду рассердился. Его голос прозвучал так холодно, будто в него накрошили ледяной крошки:
— Тебе нравится Янь Чэнь — я потакаю тебе; ты хочешь уйти — я не держу тебя; всё, в чем ты нуждаешься, можешь забирать — всё на Пике Тысячи Фениксов принадлежит тебе, бери что пожелаешь! Но какое у тебя право говорить, что я не должен был тебя спасать? Какое право ты имеешь утверждать, что я недостоин быть твоим отцом?!
Весь этот вечер Чу Муюнь балансировал на грани нервного срыва, но из его глаз не упало ни единой слезинки. Однако стоило ему услышать эти слова, как сдержать накопившееся отчаяние стало совершенно невозможно.
Раз уж им суждено было расстаться навек и никогда больше не свидеться, чего ему было опасаться? Раз уж это их последнее прощание, чего ему еще бояться?
Крупные капли слез градом посыпались из глаз, и голос Чу Муюня сорвался на абсолютный предельный крик:
— Если бы ты не спас меня… если бы ты не был так добр ко мне… если бы я тебя не встретил… я бы… не полюбил тебя.
Стоило ему произнести это, как в глазах Мо Цзюшао мелькнуло невыразимое потрясение.
После долгого молчания он едва слышно переспросил дрогнувшим голосом:
— Что ты сказал?
Чу Муюнь уже не был способен выдавить из себя ни единого связного слова.
Мо Цзюшао остолбенел, а затем, уставившись на Чу Муюня, почти испуганно произнес:
— Сяо Юнь, ты только что сказал… кого ты полюбил?
С трудом выдавливая звуки, Чу Муюнь произнес:
— Я знаю, что был неправ, знаю, что поступал дурно, но я люблю тебя… Отец, я люблю тебя!
Мо Цзюшао всем телом окаменел:
— Но ведь ты и Янь Чэнь…
— Он принял твой облик! Я думал, это ты, я думал, что ты… — Слишком унизительно, Чу Муюнь больше не мог продолжать.
В обычно невозмутимом и холодном взгляде Мо Цзюшао читалось чистое изумление:
— Сяо Юнь…
Выложив всё начистоту, Чу Муюнь выглядел абсолютно потерянным:
— Тебе не обязательно ненавидеть меня, я уйду, я знаю, что сам… М-м… — Не успел он договорить, как Мо Цзюшао резко впился в его губы поцелуем.
Следом последовало безумное, опьяняющее вторжение — словно зачахшая за всю долгую зиму сухая трава внезапно столкнулась с бушующим пламенем степного пожара, мгновенно воспламенившись. Неудержимо расползающееся полымя лишало возможности хоть как-то сопротивляться.
— Блин, в конце концов игра стоила свеч, этот зажатый Аомань в постели просто огонь! — мысленно прокомментировал Чу Муюнь.
— … — отозвался Нуль.
— Закрой глазки, давай быстрее.
Нуль: = =
Чу Муюнь мысленно похвалил:
— И правда послушный хороший малыш.
Вот только малыш уединился в затворе и ничего не слышал.
Раньше, общаясь с Завистью, Чу Муюнь из стремления притвориться чужими людьми упорно сдерживался и не отвечал на поцелуи, но сейчас с Аоманем церемониться не было никакой нужды.
Во-первых, Мо Цзюшао подготовил почву более чем основательно, а во-вторых, прорвавшиеся наружу чувства и должны быть чуточку горячее.
Если вдуматься в психологию белого цветочка, то пережить возвращение утраченного, вырваться из смертельной ловушки, после полного отчаяния внезапно получить благую весть с небес — как тут возможно сдержать эту гигантскую радость?
Конечно, Чу Муюнь все же не осмеливался давать волю абсолютно всем чувствам: зайди он слишком далеко, Мо Цзюшао непременно раскусил бы подвох.
Впрочем, и в таком виде всё было неплохо. Мо Цзюшао умел развлекаться: при внешности существа из мира аскетов он обладал выдающимся мастерством поцелуев, а способы соблазнения у него были ничуть не хуже, чем у той развратной девчонки Зависти.
Желая казаться наивным юнцом, Чу Муюнь не стал намеренно сдерживаться и получил первоклассное удовольствие.
На самом деле Чу Муюнь отчетливо понимал: Мо Цзюшао пока не зайдет до конца, ведь он сам все еще слишком мал, а этот тип разыгрывал из себя благородного романтика — как он мог не проявить заботу в таком деле?
И действительно, стоило Чу Муюню излиться, как Мо Цзюшао тут же замер, лишь его длинные пальцы продолжали блуждать по спине юноши.
Утолив первый голод, Чу Муюнь с охотой продолжил играть роль:
— Отец… Я… — Его голос звучал еле слышно, словно он всё еще пребывал в тревоге и сомнениях, а невесомость парения в облаках не позволяла обрести покой.
Голос Мо Цзюшао был невероятно мягок:
— Я думал, ты и впрямь любишь Янь Чэня, думал, что в твоем сердце нет места для меня… Эти два месяца я не смыкал глаз: с одной стороны, мне хотелось навсегда запереть тебя на Пике Тысячи Фениксов, а с другой — было невыносимо видеть твою тоску и печаль…
Чу Муюнь распахнул глаза в крайнем изумлении:
— Н-нет, отец, я люблю тебя, я…
— Теперь я знаю, — целуя его, мягко произнес Мо Цзюшао. — Сяо Юнь, я тоже люблю тебя.
Черт возьми, как же чертовски приятно звучал этот голос! У Чу Муюня зачесалось в груди, и то место, где он только что перевел дух, снова налилось силой. Очевидно, простого мастурбирования было мало — ему безумно хотелось войти внутрь.
К счастью, Мо Цзюшао проявил удивительную чуткость: поцелуй плавно сменил характер, а руки действовали с особой сноровкой, вновь доставив Чу Муюню высшее наслаждение.
Стоит признать: пока Аомань не сходил с ума, он был поистине непревзойденным любовником.
Чу Муюнь не ожидал, что дни промелькнут так быстро и пройдет еще три года. Эти три года он прожил в состоянии полного блаженства как для тела, так и для духа.
Метод владения мечом Шаоюэ осваивался всё глаже, его уровень культивации рос день ото дня, и за трехлетний срок детская угловатость этого тела исчезла, постепенно проявив те же сексуальные очертания из прошлой жизни, что и раньше.
Чу Муюнь предъявлял к себе высочайшие требования, а уж фигуру при должном усердии всегда можно было вылепить по собственному желанию.
Хотя из соображений здравого смысла бледное и хрупкое телосложение лучше помогло бы покорить Мо Цзюшао, Чу Муюнь вовсе не собирался идти наперекор собственным желаниям.
Поиграть в кошки-мышки — одно дело, но доводить себя до полного измождения было бы слишком глупо. К тому же очевидно, что одной лишь внешностью и телом Мо Цзюшао окончательно не завоевать.
Все эти три года Мо Цзюшао лелеял его как зеницу ока, и это балование можно было назвать абсолютным — он выполнял любую прихоть.
О еде и одежде и говорить не стоило — всё только наилучшего качества. Техника культивации и подавно: под его личным руководством восемнадцатилетний Чу Муюнь сейчас, пожалуй, смог бы в одиночку одолеть добрую половину элиты Мира Демонов. Но хуже всего было то густое, неразбавленное обожание — от его сладости буквально млело всё тело. Попадись на его месте кто-то другой, он бы наверняка по уши увяз в сетях любви и начисто забыл бы, в каком веке живет.
Однако Чу Муюнь сохранял холодный рассудок, поскольку слишком хорошо понимал созданного им самим персонажа.
— Думаю, время пришло, Мо Цзюшао должен начать затягивать сети, — мысленно произнес Чу Муюнь.
— Ты уверен, что он полюбил тебя? — поинтересовался Нуль.
— Зависит от того, какой прием он решит пустить в ход.
Наблюдая за тем, как они уже три года демонстрируют свою любовь на публику, Нуль уже и сам начал в себе сомневаться:
— Не будь у него потухшей иконки, я бы и вправду решил, что ты ему нравишься.
В самом деле, разве стал бы кто-то вкладывать столько сил, если бы не испытывал чувств? Просто немыслимо.
Чу Муюнь усмехнулся:
— Подожди и увидишь.
Как и предполагал Чу Муюнь, перемены грянули спустя три дня.
Мо Цзюшао привел с собой опустившегося юношу.
До боли знакомая картина!
Шесть лет назад Чу Муюня привели точно так же.
Чу Муюнь не то чтобы не просчитывал этот ход, но, стоило ему разглядеть лицо того юноши, его сердце пропустило удар.
Твою мать, с какой стати этот хрен вообще объявился!
— Это кто?.. — подал голос Нуль.
Чу Муюнь почувствовал некоторую сложность ситуации:
— В определенном смысле, это и есть мой истинный сынок.
http://bllate.org/book/25288/3015439
Готово:
